камера, и этот голос, от которого у неё всё сжималось внутри.
— Я боюсь будет больно, — сказала она тихо.
— Не будет, — пообещал фотограф. Он вышел из неё — резко, оставив её пустую и дрожащую, — и встал рядом, поглаживая свой мокрый от её соков член. — Послюнявь его. Хорошо, обильно. Чтобы легче входило в жопу.
Настя повернула голову, посмотрела на его член — большой, блестящий, с набухшей головкой, — и снова заколебалась. Её грудь тяжело вздымалась, губы приоткрылись. Она перевела взгляд на Яну, будто ища у неё ответа, но Яна смотрела спокойно, без подсказки. Это была не её сцена. Это была сцена Насти.
— Ну же, — сказал фотограф, погладив её по щеке. — Кайфовать будешь быстро. Сразу видно, что ты ебливая. Такие, как ты, с первого раза кончают в зад. Просто не знают об этом, пока не попробуют.
Настя вздрогнула. Что-то в его словах задело её — не грубость, нет. Комплимент. Он сказал это так, будто «ебливая» — это лучшее, что можно сказать о женщине. И ей это неожиданно понравилось. Она почувствовала, как внутри что-то отпустило, как страх отступил, уступая место любопытству и горячему, тёмному возбуждению.
— Настя, не надо, — раздался голос Антона. Он всё ещё стоял у стены, прижимая к животу перепачканную ладонь. — Не бери у него в рот. Пожалуйста. Не у чужого мужика.
Настя медленно повернула голову к мужу. В её глазах больше не было ни страха, ни сомнения — только презрение, смешанное с насмешкой.
— Поздно ты спохватился, — сказала она. — Меня уже ебут, вообще-то. Чужой мужик. Прямо у тебя на глазах. А ты стоишь и дрочишь. И кончил уже, как девочка. Так что помолчи.
Антон открыл рот, но ничего не сказал. Он опустил голову, и Яна увидела, как его плечи задрожали.
Настя отвернулась от него, встала на колени перед фотографом, взяла его член у основания и, не сводя с него глаз, взяла в рот. Она сосала медленно, старательно, обводя языком головку, слюнявя ствол, пока он не заблестел от её слюны. Фотограф положил руку ей на затылок, но не давил — просто держал, позволяя ей самой задавать темп. Настя закрыла глаза, и её щёки втянулись. Она делала это так, будто хотела доказать что-то — ему, себе, мужу, который смотрел на неё с ужасом и возбуждением одновременно.
— Достаточно, — сказал фотограф наконец, отстраняя её. — Теперь встань. Лицом к дивану. Грудь на подлокотник. Задницу выше.
Настя подчинилась. Она легла грудью на диван, выгнула спину, раздвинула ноги. Фотограф встал сзади, развёл её ягодицы, приставил мокрую головку к сжатому колечку. Настя зажмурилась, вцепилась в обивку.
— Расслабься, — сказал он тихо. — Дыши. Сначала будет тесно. Потом — хорошо.
Он надавил. Настя охнула, напряглась, но он не остановился — медленно, неумолимо, сантиметр за сантиметром, проталкиваясь внутрь. Она вскрикнула, когда головка прошла, и замерла, дрожа всем телом. Фотограф замер тоже, давая ей привыкнуть, поглаживая её поясницу.
— Вот так, — прошептал он. — Вот так, моя хорошая. Ты уже приняла меня. Остальное — легче.
И он задвигался. Сначала медленно, короткими толчками, потом всё глубже, всё увереннее. Настя стонала — сначала от боли, потом как-то иначе, ниже, протяжнее. Её тело постепенно расслаблялось, принимало его, и вскоре она уже подавалась назад, насаживаясь на член, как будто делала это всю жизнь.
— Ну вот, — выдохнул фотограф, ускоряясь. — А говорила — не давала. Теперь твоя жопа моя. И тебе это нравится. Слышишь, как ты стонешь? Слышишь, как твоя задница чавкает от моего
Встреча и расставание