выглядеть в ее глазах ловким и сильным. Однако мне казалось, что усилия мои напрасны. Нет, она не была гордячка и задавака, мы по-дружески общались, но было ощущение, что она слишком ко мне равнодушна. Однажды под вечер, демонстрируя свою удаль, я неловко упал и рассадил себе руку об острый камень. Мне ее забинтовали и решили, что завтра мы никуда не поплывем, устроим днёвку, чтоб я случайно не намочил рану.
Дядя Миша предложил совершить восхождение на сопку. Сопка была высокая, на ней даже поблескивал ледник. Восхождение должно было занять целый день. Мне не хотелось никуда идти, я был расстроен своей неудачей, считая, что низко пал в глазах Лены, и сказал, что лучше останусь охранять лагерь.
— У тебя же рука болит, а не нога! — съехидничал папа.
— Ему на самом деле лучше воздержаться, — поддержал меня дядя Миша. — Все-таки в гору лезть, там руками страховать себя надо. Пусть побережется.
Когда рано утром все собирались в путь, Лена вдруг оступилась и подвернула ногу, что было очень удивительно при ее ловкости. Ну, как говорится, и на старуху бывает проруха. Она присела на бревнышко, морщась от боли и ухватившись за голеностоп. Мои родители предложили отменить вылазку, раз уж так получилось, но дядя Миша, он все-таки врач, ощупал больную ногу и сказал, что ничего страшного. Вывиха нет, поболит до вечера и заживет как на кошке.
— Так что, пусть инвалиды остаются оба, — вынес он свой вердикт. — А мы отправимся без них. Только смотри, — пригрозил он Лене, — не скачи как коза!
Но едва взрослые скрылись в лесу, Ленка поднялась и заскакала.
— Ты чего? — удивился я. — У тебя же нога!
— Это нога у того, у кого надо нога, — отшутилась она. — Мне просто тебя стало жалко. Будешь тут один скучать. А добровольно родители меня бы не оставили.
— Понятно, —меня обрадовало то, что она захотела остаться со мной.
— Гляди, твой папа свою кинокамеру оставил, — Ленка показала в сторону нашей палатки.
Я посмотрел туда и увидел у входа папин кожаный кофр.
— Может, еще вернутся? Надо убрать кофр в палатку, а то вдруг дождь.
Прошло часа полтора, но никто не вернулся. Наверное, папа решил обойтись без нее. Или возвращаться в лом было. Солнце поднялось высоко, мы немного искупались, в озере. Ленка решила постирать свой красный олимпийский костюм. Она, нагнувшись, стояла по колено в воде в своём «бесстыжем» купальнике и стирала, а я фантазировал, представляя Ленку совсем без купальника, что не составляло большого труда. Она повесила костюм сушить на веревку и стала заплетать косу. Она стояла задом ко мне. Какая у нее очаровательная фигура, подумалось мне, и попка...
— Лена! — позвал я.
Она обернулась. Снова в памяти возникла тройка черв. Ну просто один в один! Если бы на ней еще не было купальника...
— Что?
— Да так, — промямлил я. — Ничего. Забыл.
С реки повеял свежий ветерок. Лена, не досушив на себе купальник, пошла в палатку переодеться. Мне тоже стало немного зябко. Я залез в свою палатку, снял мокрые плавки, надел сухие трусы, майку, рубашку и треники. Едва я облачился, снаружи раздалось:
— Туки-туки, можно войти?
Ленка откинула полог нашей трехместной «Варты» и забралась внутрь с колодой карт. На ней был олимпийский костюм, но только синий, тети Клавин, который был ей велик размера на два.
— В дурачка перекинемся? — предложила она.
— Можно.
— Только ета... — Ленка немного замялась, сдавая карты. — Давай на раздевание?
Мечта каждого