вдова, по слухам — проститутка. Найдена повешенной у себя дома. Наложила на себя руки. Погребена вне освящённой земли.
За несколько дней до смерти соседи жаловались на шум и драку у неё дома. В записи фигурировало имя Ферранте Пиньятелли.
Дальнейшего разбирательства не последовало.
— Почему?
Лука пожал плечами.
— Записано: «за отсутствием оснований».
— Удобно. Кто закрыл дело?
— Мессир Никколо Пиньятелли. Один из городских судей.
— Родственник нашего Ферранте?
— Разумеется, синьор. Двоюродный дядя.
— Он ещё жив?
— Нет, синьор. Умер лет пять назад.
Жаль. С покойников объяснения спрашивать неудобно.
— Заключение о самоубийстве тоже за его подписью?
— Да, синьор. И есть ещё кое-что.
— Что?
— Монна Катерина Алиотта, соседка покойницы, жена каменщика, хотела дать показания по делу.
— Они есть?
— Нет, синьор. Судья решил, что необходимости в них нет.
— Катерина Алиотта — это Катуцца из «Пьяной монашки»?
— Полагаю, что да, синьор. Имя совпадает, по возрасту тоже подходит. И покойный её муженек, кажется, был каменщиком.
— Прекрасные новости, Лука. Пошли за Пьетро. Джанни тоже позови — ему будет полезно послушать. И прикажи подать мне одежду, не слишком броскую.
— Синьор, я могу спросить?
— Да?
— Зачем вам эта давно повесившаяся шлюха?
— Возможно, она и есть решение нашей проблемы с Пиньятелли. Его смерть.
Одевшись и наскоро перекусив, я отправился задать дражайшей Катуцце пару вопросов. С собой, как и собирался, взял Пьетро и Джанни. В последний момент прихватил ещё и Микеле: он без дела болтался во дворе и как раз попался мне на глаза. Мало ли как всё обернётся — возможно, лишняя пара рук сегодня не помешает. Особенно если, убереги святой Джакомо, нам и впрямь придётся раскапывать могилу этой самой Розалии.
В этот час посетителей в таверне ещё не было. Когда мы вошли, всё семейство занималось уборкой после вчерашнего вечера и приготовлениями к новому дню: кто-то протирал столы, кто-то сгребал мусор с пола, из кухни доносился звон посуды. Завидев меня, все разом оставили работу и поклонились, ожидая, что я объясню цель своего визита.
Тут-то я и заметил постороннюю.
На лавке у входа сидела женщина лет тридцати, одетая скромно и просто, но опрятно. Среднего роста, круглолицая, чуть полноватая, хотя до настоящей полноты ей было далеко. Тёмные волосы убраны под чепец, брови густоватые, черты лица самые обычные. Не красавица, но и не дурнушка — из тех женщин, мимо которых на улице пройдёшь и через минуту уже не вспомнишь.
Я вопросительно поднял бровь.
— Это монна Рита, то есть Маргарита, синьор. Жена Паоло Руссо, что вином торгует, — пояснила Катуцца. — У них лавочка неподалёку от Дуомо, по дороге к Мессинским воротам. В основном вино на розлив продают, да кое-что держат для постоянных покупателей. Паоло этот к нам зачастил, ну и, видать, поиздержался. Так жену свою прислал, пусть, мол, подработает.
Ха, неплохо. Действует благословение-то. Добрые горожане своих жен в бляди начали отправлять. Открыто. А за закрытыми дверьми и ставнями наверняка еще больше угодного Ашере происходит. Это я знаю точно, ведь святой алтарь набирает силу куда как быстрее чем еще месяц назад.
Реакция же Пьетро, моего верного, но грубоватого слуги, и, заодно, сводного брата, была более приземленной. Мысли о божественном посещали его редко.
— Эй, Рита, да? Ты понимаешь что тебе надо будет ебаться со всеми кто заплатит? Кочевряжится и целку мне тут изображать не будешь? Недотроги мне на хуй не сдались.
— А чего мне кочевряжится-то? Паоло мой деньги вон, на энту Катуццу с Ниной тратит. При всем моем уважении. Я ему, жена его законная венчанная, выходит не по нраву уже. Другие цветочки ему, кобелю похотливому, сталбыть нужны. Я троих ему выносила
Санитар