столб на площади? Давай, отведи монну Риту во двор и покажи ей где умыться. Да найди ты ей чего попригляднее. А то в этом тряпье на неё разве что слепой позарится.
Пьетро хотел отослать и Нуццу, но я решил её оставить. Девица показалась мне бойкой и толковой, да и секретов особых мы обсуждать не собирались. Пусть послушает — глядишь, найдётся для неё какое-нибудь дело. А вот Микеле я отправил наружу, сторожить вход.
Дождавшись, когда Микеле, Рита и Нина уйдут, я спросил Катуццу про Розалию. Улыбка сразу сошла с её лица.
— Знала её?
— Знала, синьор. Ещё как знала. Я тогда совсем молоденькая была, а она жила неподалёку. Муженёк её, Тури, рыбаком был. Утонул в непогоду — вышел в море, да святой Николай не уберёг. А ребёночка их... Господи, прости, уж и имени не вспомню. Маленький совсем был. Через месяц Господь и его к себе прибрал.
Катуцца перекрестилась.
— Вот после того Розалия и стала... за деньги. Ну, сношаться с мужчинами. Она меня потом и научила: коли Дженнаро моему вино милее собственной жены, так и мне, мол, нечего сидеть у двери да ждать, пока он напьётся. О себе тоже думать надо. Я тогда по ее наущению ведь впервые и согрешила, синьор, прости меня святая Агата. Пока Дженнаро с дружками кувшин осушал, я с Джако, портным, спуталась. Он мне потом отрез хорошей ткани на платье подарил. Да и куда ласковей этот Джако был, чем мой Дженнаро.
— И потом Розалия повесилась из-за любви к Ферранте?
Катуцца даже рот приоткрыла.
— Это вам кто такую глупость наговорил, синьор? С позволения вашего.
— Так записано в старом протоколе Консилио.
Она посмотрела на меня так, словно едва удержалась от чего-то куда менее почтительного.
— Простите меня, синьор, но там чушь написана. Господь свидетель, чушь. Я ещё тогда хотела всё рассказать, да меня и слушать не стали. Розалия? Вешаться из-за мужчины? Да ещё из-за Ферранте? Это же курам на смех. Скорее Этна снегом до самого моря зарастёт.
— Они были любовниками?
— Любовниками... — Катуцца фыркнула, но тут же спохватилась. — Простите, синьор. Когда платил — она с ним трахалась. Когда другой деньги приносил — трахалась с другим. А Ферранте это всё поперёк горла стало. Втемяшилось ему вдруг, что Розалия должна принадлежать ему одному.
— А она?
— Послала его. Куда подальше. Простите, синьор.
Катуцца налила себе вина и, поколебавшись, отпила.
— Почему?
— Да потому что свободу любила. И ремесло своё тоже любила. Как и я сейчас. Тогда-то я стеснялась еще, а сейчас поняла что права она была. Простите, синьор, я так. А Ферранте был женатый, ревнивый, злой да ещё и скупердяй. Розалия сама зарабатывала недурно, так что ради него под замок садиться ей никакой нужды не было. Да и не любила она его ни на медяк. А он ещё и руки распускал. Несколько раз бил её, когда она ему перечила. Нужен ей был этот Ферранте как коту постный день.
— А потом?
— Потом она забрюхатела. Второй раз уже после смерти Тури. В первый раз дитя потеряла — едва срок подошёл, как кровь пошла, и всё. А тут Ферранте и вовсе разум потерял. Стал твердить, будто ребёнок его, а раз его — значит, Розалия должна со всеми порвать и жить только для него.
— И что она?
— А Розалия дурой не была. Слушала его, слушала — и согласилась.
Я поднял бровь.
— Быть только его?
— Да святой Пётр с вами, синьор, конечно нет. — Катуцца впервые за весь разговор усмехнулась. — Согласилась, что ребёнок якобы от него.
Моя первая Госпожа 3