Воздух в школьной раздевалке после шестого урока был густым и влажным, пахнул потом, дешёвым дезодорантом и пылью со старого линолеума. Лина, прижав к груди свёрнутый в тугой рулон спортивный костюм, застыла у своего шкафчика под номером 47. Её одноклассницы, галдя и хихикая, уже давно разбежались, торопясь домой или на допы. Она же всегда задерживалась – неловко было переодеваться на виду у всех, под пристальными, как ей казалось, взглядами. Особенно после душа.
Она была стеснительной до боли, до комка в горле. Её стройная, почти мальчишеская фигура с маленькой, едва намеченной грудью казалась ей уродливой на фоне пышных форм Кать и Маш из параллельного класса. Даже душ она принимала, натянув на тело купальник, что вызывало усмешки. Но сейчас здесь, в пустынной, залитой желтоватым светом люминесцентных ламп раздевалке, она могла вздохнуть свободнее. Или так ей думалось.
Лина повернула ключ, открыла железную дверцу шкафчика. Звякнул замок. В тишине звук показался оглушительным. Она наклонилась, чтобы достать из глубины сложенную школьную форму – белую блузку и синюю юбку-плиссе. И в этот момент её тело пронзило странное, острое чувство – ощущение чужого присутствия. Не звука, нет. Скорее, мурашек на коже, тяжести взгляда между лопаток. Она резко выпрямилась, обернулась. Длинные ряды серых шкафчиков, скамейки, голые стены. Никого. Тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции где-то в потолке.
«Паранойя», – прошептала она себе, ощущая, как сердце колотится где-то в горле. Но чувство не отпускало. Оно становилось плотнее, материальнее. Она медленно, будто в замедленной съемке, сняла с себя майку для физры. Воздух коснулся её кожи, покрытой испариной. Соски под тонкой тканью лифчика напряглись, стало холодно. Лина снова бросила взгляд в глубь раздевалки. И тут её взгляд уловил едва заметное движение в щели между дверцами одного из дальних шкафчиков – в том углу, где свет лампы мерк, поглощённый тенью. Щель была узкой, но явно не естественной: одна дверка была приоткрыта на сантиметр, не больше.
Кровь отхлынула от лица, затем прилила с новой силой, заставив щёки пылать. Кто-то там. Кто-то смотрит. Прячеться и подсматривает. Первой реакцией был стыд, жгучий и всепоглощающий. Она должна накинуть одежду, закричать, позвать на помощь. Её пальцы судорожно сжали ткань блузки. Но ноги не слушались. А внизу живота, под нарастающей паникой, зашевелилось что-то тёплое, липкое, запретное. Возбуждение.
Оно подкрадывалось неслышно, как вор. Стыд говорил: «Прикройся! Беги!» А это новое, тёмное чувство шептало: «Он тебя видит. Он смотрит. И ему... нравится». Лина замерла, разрываемая пополам. Она видела себя со стороны: почти обнажённая, в одних спортивных трусиках и лифчике, застывшая в нерешительности перед чужим, жаждущим взглядом. И этот взгляд, невидимый, но ощущаемый каждой клеткой кожи, был подобен прикосновению. Грубому, бесцеремонному, лишающему воли.
Её руки, будто против её воли, опустились на застёжку лифчика спереди. Дрожащие пальцы нащупали холодную металлическую скобу. Громкий щелчок прозвучал в тишине как выстрел. Лина сбросила лифчик. Маленькая, упругая грудь высвободилась, соски сразу же набухли, стали твёрдыми, почти болезненно чувствительными от прохлады и от этого всевидящего глаза в темноте. Она услышала собственный прерывистый вдох. Стыд отступил на шаг, уступая место странной, пьянящей смеси страха и сладострастия. Он видит её голой. Совсем голой сверху.
Медленно, будто исполняя какой-то древний, инстинктивный ритуал, она провела ладонями от ключиц к рёбрам, чуть сжала грудь, ощутила под пальцами свою кожу – горячую, бархатистую. Потом опустила руки на пояс спортивных трусов. Ткань была влажной от пота. Она задержалась, снова посмотрела в ту щель. Ничего не изменилось, но напряжение в воздухе достигло предела. Он ждал. Ждал, что она сделает дальше.
Шалость принцессы