— Ладно, — сказала она. — Хватит. Завтра опять приходи. Диктант будем писать. И... — она помолчала. — И розги не забудь. Свежие нарежь.
— Нарежу, Люся, — кивнул Мишка. — Обязательно.
Он встал с колен, поклонился — низко, до пояса — и пошёл к двери.
Уже на пороге Люська окликнула:
— Мишка!
Он обернулся.
— Ты... — она замялась. — Тебе нравится, что я тебя секу?
Мишка улыбнулся — открыто, по-мальчишески:
— Нравится, Люся. Честное слово. Ты хорошо сечёшь.
Люська фыркнула, но улыбка вышла тёплой:
— Экий ты, Матюхин! Иди уже.
— До завтра, Люся.
— До завтра, холоп.
И когда дверь за ним закрылась, Люська села на лавку, обхватила колени руками и улыбнулась — широко, счастливо. А потом посмотрела на свою ногу, которую он целовал, и покраснела до корней волос.
А Мишка шёл домой по пыльной деревенской улице и думал: «Хорошо-то как. Люся — она... она моя хозяйка теперь. И я её холоп. Так и надо».
Дома Нюрка глянула на него и усмехнулась:
— Чего сияешь, как самовар?
— Люся меня сегодня не порола, говорит не за что, — сказал Мишка.
— А ты чего?
— А я попросил, пусть всё равно потом сечёт. Просто так. Для порядка.
Нюрка покачала головой:
— Ну, дурак! — но в голосе её была нежность. — Иди ужинать, холоп.
— Иду, мамка.
И Мишка сел за стол — счастливый, будто всё ещё чувствуя на губах пыль с Люськиной ступни.
Вечером Мишка, как всегда, принёс таз с тёплой водой. Нюрка сидела на лавке, усталая, с распущенными волосами, и смотрела, как сын опускается перед ней на колени.
— Мамка ноги мыть, — сказал он, ставя таз.
— Ну давай, — Нюрка опустила натруженные ноги в воду. — Ох, хорошо... Сегодня в колхозе с утра до вечера, свеклу дёргали. Спина отваливается.
Мишка молча взял её ступню в руки и начал мыть — тщательно, не спеша, разминая каждый палец.
Нюрка прикрыла глаза, потом сказала:
— А вот вырастешь, женишься. Будешь Люське ноги мыть. Будешь?
Мишка не поднял головы, но руки его на миг замерли.
— Буду...
Нюрка засмеялась — тихо, довольно.
— Значит, влюбился в Люську-то?
— Не знаю... — пробормотал Мишка, и уши у него порозовели.
— Конечно, как не влюбиться, — Нюрка покачала головой. — В ту, которая тебя уму-разуму учит. Которая тебя секла. Такая запомнится. — Она помолчала, потом добавила: — Знаешь, Мишка, что я тебе скажу. Муж должен жене подчиняться. Во всём. Угождать ей. Преклоняться перед ней. Как передо мной сейчас — так и перед ней будет. Понял?
— Понял, мамка, — тихо сказал Мишка, вытирая её ступню тряпицей.
— Вот то-то. Жена — она тебе и мать, и хозяйка, и судья. Она тебя и на путь наставит, и выпорет, если надо. А ты — слушайся. Угождай. Чтоб ей с тобой хорошо было. Чтоб она тобой довольна была. Понял?
— Понял, — Мишка взял вторую ступню, начал мыть.
— Вот Люська — она строгая, — продолжала Нюрка задумчиво. — Это хорошо. Строгая жена — мужу наука. Она тебя не избалует. Будет тебя в строгости держать. Как я держу. И это правильно. Мужик без строгости — баловень. А баловень — ни к чему не годен.
Мишка молчал, но внутри всё согласно отзывалось. Он уже представлял: Люська в белом платье, с фатой — и с розгой в руке. Стоит над ним, а он на коленях, склонив голову, целует её ноги. И она говорит: «Вот, Мишка. Теперь я твоя жена. И твоя госпожа. Слушайся меня. Угождай мне. Преклоняйся передо мной».
— И ноги ей будешь мыть, — сказала Нюрка, будто прочитав его мысли.
Мой первый раз траха