— И не просто мыть. А с благоговением. Потому что она — твоя хозяйка. Её ноги — твоя святыня. Целовать их будешь. Преклоняться перед ней. Понял?
— Понял, мамка, — Мишка наклонился и поцеловал Нюркину ступню — просто так, от избытка чувств.
Нюрка усмехнулась:
— Вот. И Люське так же. И не только ноги. Всё, что она скажет — исполняй. Куда скажет — иди. Что скажет — делай. Она твоя госпожа. А ты её холоп. Так и живи.
— Так и буду, — прошептал Мишка.
Он вытер матери ноги, поцеловал каждый палец — как всегда. Потом вынес таз, вылил воду. Вернулся, постелил матери постель.
— Спокойной ночи, мамка.
— Спокойной ночи, холоп, — Нюрка уже засыпала. — И запомни: Люська — твоя госпожа. Её слушайся. Перед ней преклоняйся.
— Запомню, мамка.
Мишка забрался на печку, укрылся тулупом. И лежал, глядя в тёмный потолок. В голове всё крутилось: «Госпожа. Люська — моя госпожа. Её ноги целовать. Ей служить. Ей угождать».
И на душе было тепло.
****
Ноябрь выдался на редкость мокрым. С утра до вечера моросил дождь, дороги развезло так, что не пройти — не проехать. Деревенская улица превратилась в сплошное месиво из грязи и мокрой листвы. Ребятишки шли в школу, облепленные грязью по колено.
Марья Васильевна, придя в школу, первым делом снимала свои резиновые сапоги и переобувалась в туфли. Сапоги — грязные, тяжёлые — ставила у печки. И в то утро, глянув на Мишку, сказала:
— Матюхин, будь добр, помой мои сапоги. Вон, у печки стоят. Тряпка есть, вода в ведре.
Мишка молча кивнул. Взял сапоги, вынес в сени, набрал воды из бочки. Присел на корточки и начал мыть — тщательно, оттирая грязь с подошвы, с голенища, с каждого шва.
Люська проходила мимо, остановилась. Смотрела, как Мишка возится с учительскими сапогами — старательно, безропотно. И в глазах её загорелся знакомый огонёк.
— Мишка! — окликнула она.
Он поднял голову.
— Мои сапоги тоже помоешь. После уроков. Понял?
— Понял, Люся, — кивнул Мишка и снова склонился над учительскими сапогами.
Люська удовлетворённо хмыкнула и пошла в класс.
После уроков, когда все разошлись, Мишка остался. Люська сидела на лавке в сенях, уже в пальто, и протянула ему свои сапоги — грязные, тяжёлые, с налипшей глиной.
— Вот. Мой.
Мишка взял. Присел на корточки у ведра, начал отмывать. Люська смотрела сверху вниз, и на душе у неё было тепло и гордо. Её холоп.
Когда сапоги были чисты, Мишка вытер их тряпкой и поставил перед Люськой.
— Готово, Люся.
— Молодец. А теперь помоги переобуться.
Мишка опустился на колени. Она протянула ногу, и Мишка, бережно взяв её за пятку, снял туфлю. Потом — вторую. Надел сапоги — сначала один, потом другой.
— Хорошо, — сказала Люська, вставая. — Теперь каждый день так. Понял?
— Понял, Люся.
— И учительнице мой сапоги. Чтоб без напоминаний.
— Хорошо.
С того дня так и повелось. Каждое утро Мишка мыл сапоги Марьи Васильевны, а после уроков — Люськины. И каждый раз, когда Люська переобувалась — утром в туфли, вечером в сапоги, — Мишка стоял на коленях и помогал. Бережно, почтительно.
Тамарка заметила это через неделю. Она смотрела, как Мишка, стоя на коленях, застёгивает Люське сапог. И закусила губу.
— Люсь, — сказала она как-то раз, когда Мишка отошёл. — Слушай... А может, он и мои сапоги помоет? И переобуться поможет?
Люська обернулась — медленно, с холодком в глазах.
— Ещё чего! — отрезала она. — Он только мой холоп. Мой — и ничей больше. Поняла?
Возьми меня