руки на груди. — Он мой. Я его уму-разуму учу. Я его секу. Я за него отвечаю. А ты своих холопов заводи, если хочешь. А Мишка — мой. Ясно?
Тамарка фыркнула, отвернулась. Но было видно — завидует. Ещё как завидует.
А Люська подошла к Мишке — он стоял у окна, ждал её, чтоб идти домой — и сказала негромко:
— Ты вот что, Мишка. Если Тамарка или кто другой тебя попросит сапоги мыть — не смей. Понял? Ты только мой. Только мне служишь.
— Понял, Люся, — кивнул Мишка. — Только тебе.
— То-то же, — Люська усмехнулась и потрепала его по вихрастой голове. — Идём. Проводишь меня до дома.
— Идём, Люся.
Они вышли из школы — Люська впереди, в чистых сапогах, Мишка следом, с её сумкой в руках. Грязь хлюпала под ногами, дождь моросил, но Мишке было тепло. Потому что он знал, что он её холоп. И только её.
А Тамарка смотрела им вслед из окна и кусала губу. Завидовала.
Мишка продолжал мыть ноги матери каждый вечер перед сном. К ноябрю ноги у Нюрки стали другими. Летом — пыльные, потрескавшиеся, с налипшей землёй, — она приходила с огорода или с фермы такая, что вода в тазу становилась серой и мутной. А теперь, в слякоть и дождь, она надевала резиновые сапоги, и ноги оставались чище. Грязь-то была снаружи, на сапогах.
Мишка мыл ноги матери с прежним старанием. Каждый вечер, перед сном — таз с тёплой водой, полотенце. Но теперь, когда ноги у матери были не такими грязными, вода в тазу оставалась почти чистой. И Мишка, вымыв матери ноги и вытерев их насухо, не выливал воду сразу. Он наклонялся над тазом и умывал лицо — той же водой. Ладонями зачерпывал, плескал на щёки, на глаза. Потом брал материно ножное полотенце — серое, жёсткое, с вышитым петушком по краю — и вытирал лицо. Досуха.
Нюрка сначала удивилась:
— Ты чего это, Мишка? Зачем в грязной воде умываешься?
— Не грязная она, мамка, — ответил Мишка, вытираясь полотенцем. — Твои ноги чистые. А вода после твоих ног — она... как священная, что ли. Я хочу показать тебе, что почитаю тебя. Что ты для меня — барыня.
Нюрка помолчала. Потом усмехнулась:
— Ну, ты выдумал ещё. священная. Барыня... — Но в голосе её была нежность. — Иди сюда.
Мишка подошёл. Нюрка взяла его голову в ладони, поцеловала в лоб:
— Хороший ты у меня. Хоть и балбес. Уважаешь мать. Это хорошо.
— Я тебя очень уважаю, мамка, — тихо сказал Мишка. — Я твой холоп.
— То-то же, — Нюрка отпустила его. — А теперь слушай, что я тебе скажу. Вот так же и жене своей будешь делать. Ноги мыть. И эту воду пить. — Она засмеялась — легко, незлобиво. — Понял?
Мишка кивнул серьёзно:
— Понял, мамка. И пить буду. И умываться буду. И полотенцем её ножным вытираться буду. Всё, как тебе.
Нюрка покачала головой:
— Ох, Мишка... Жена то тебя, может, и не захочет такого. Может, ей не понравится, что ты из её таза воду пьёшь.
— Захочет, — уверенно сказал Мишка. — Люся захочет.
Нюрка вскинула брови:
— Люся? Уже и жениться на ней собрался?
Мишка потупился:
— Ну... Я не знаю, мамка. Но если... если она согласится... Я буду ей так служить. Как тебе. Ноги мыть. Воду пить. Всё делать.
— А она тебя сечь будет? — спросила Нюрка с усмешкой.
— Будет, — Мишка не поднял глаз. — Она уже и сечёт. Мне нравится.
— Нравится ему, — Нюрка вздохнула. — Ну, дурак. — Но потом добавила тише: —
Профессиональные провокаторы. (Часть 1.)