– въелась в мозг. И странное, извращенное чувство власти смешалось с похотью. Она – вожатая. Она видела их тайну. Их грязную, прекрасную тайну. И она ничего не сделала.
После этого ночь превратилась в пытку. Лина ворочалась на своей казенной кровати в комнате вожатых, сжимая бедра. Вспоминала каждый звук, каждый образ. Ее пальцы сами потянулись вниз, под резинку трусиков, к тонкой полоске рыжих волос на лобке, которая сейчас казалась ей такой же предательской, как и щель в шторе. Она коснулась набухшего клитора, и ее тело вздрогнуло от почти болезненного удовольствия. Но этого было мало. Напрасно. Ей нужно было... не это. Не ее собственные пальцы. Ей нужен был кто-то. Кто-то из них.
Идея созревала медленно, как ядовитый плод. Она наблюдала за своими «самураями» на следующий день другими глазами. Видела их потные, полуобнаженные торсы на спортивной площадке, слышала их хриплые от смеха голоса. Ее взгляд выискивал не Сашу с его наглой самоуверенностью. Нет. Ее тянуло к другому. К тому, кто всегда молчал. Кто краснел, когда она на него смотрела. Кто, казалось, боялся даже собственной тени.
К Вите Смирнову.
Тому самому, чью кровать накануне осквернил его сосед. Витя был невысоким, худощавым. Очки сползали на кончик носа. У него были неловкие, длинные руки и такой потерянный взгляд, что сердце Лины сжималось – но не от жалости. От чего-то другого. Он был чистым листом. Невозмущенным прудом. И она, переполненная грехом и желанием после той ночи, отчаянно хотела бросить в этот пруд камень. Оставить след. Стать его первой. Его тайной. Его навсегда.
Последний вечер лагерной смены. Прощальный костер на берегу реки. Песни под гитару, смех, слезы. Лина сидела чуть в стороне, наблюдая, как огонь играет на лицах ее подопечных. Она выпила пару глотков вина из пластикового стаканчика – строго запрещено, но кому теперь есть дело? Ее глаза нашли Виктора. Он сидел, обхватив колени, и смотрел не на огонь, а на темную воду.
– Витя, – тихо позвала она, подойдя. Он вздрогнул и поднял на нее глаза. В отблесках пламени его очки стали непрозрачными. – Поможешь мне донести до корпуса термосы? Все уже разбежались.
– К-конечно, Ангелина Петровна, – пробормотал он, мгновенно вскакивая.
Они шли по тропинке вглубь парка, прочь от шума и света костра. Лина несла один пустой термос, Витя – два. Было тихо, только их шаги шуршали по опавшей хвое.
– Тебе понравилась смена? – спросила она, просто чтобы сказать что-то. – Да... Нормально, – односложно ответил он. – А что «нормально»? – она остановилась, повернулась к нему. Они были в самой глубине парка, у старой, полуразрушенной беседки, которую вожатые называли «фонтан слез». Лунный свет едва пробивался сквозь кроны. – Что запомнилось больше всего?
Витя пожал плечами, глядя в землю. – Не знаю. Всё.
Лина поставила термос на гнилую скамью. Сердце колотилось так, как будто она бежала стометровку. – А мне кое-что запомнилось, – сказала она тихим, низким голосом, которого сама в себе не узнавала. – Например, ночь, когда твоего соседа не было в домике.
Виктор замер. Он медленно поднял голову. Его рот был приоткрыт. – Я... я ничего не знаю, – выдавил он. – Знаешь, – Лина сделала шаг к нему. Теперь их разделяло сантиметров тридцать. Она чувствовала его запах – дешевый гель для душа и подростковый пот. – Я видела. Я стояла у окна и все видела.
Он отпрянул, будто его ударили. Лицо исказилось от ужаса и стыда. – Вы... вы никому не сказали? – Нет, – просто ответила Лина. И добавила, глядя ему прямо в глаза:
Прекрасным дамам