Дарья стояла у окна своего кабинета в Останкино и смотрела на улицу. За стеклом кипела жизнь огромного города, а внутри неё всё замерло в ожидании. Два года. Целых два года она жила от письма к письму, от звонка к звонку. Её сын, Максим, служил в Грузии. Тогда ещё служили два года.
Ей было сорок пять, но она выглядела моложе. Высокая, статная, с той особой ухоженностью, которая приходит к женщине, когда она знает себе цену. Муж, старше её на десять лет, давно жил на даче — здоровье требовало воздуха и покоя. А она оставалась здесь, в квартире, одна. С работой, с должностью бухгалтера, с членством в парткоме. И с ежедневной тоской по сыну.
Максим был её светом. Её гордостью. Её мальчиком. Она боготворила его с первого дня. И когда его призвали, она не спала ночами, читая его письма, написанные крупным, мальчишеским ещё почерком.
И вот — звонок.
— Мам, я дома.
Она ахнула и чуть не выронила трубку. Голос был другой — глубже, взрослее. Но это был он.
— Господи, Максимка! Когда ты приехал? Как ты? Я сейчас приеду!
— Мам, я только с поезда. Зашёл домой, бросил вещи. Я тебя жду.
Она бросила трубку, схватила сумку и помчалась к выходу, даже не предупредив начальника. Ей было всё равно. Её мальчик вернулся.
Дома она увидела его на пороге. Возмужавшего. Повзрослевшего. С короткой стрижкой и загорелым лицом. Он улыбался — той самой улыбкой, от которой у неё всегда сжималось сердце.
— Сынок...
Она расцеловала его — в щёки, в лоб, в колючую макушку. Он обнял её крепко и вдруг поднял над полом, кружа по прихожей.
— Мам, ты чего плачешь?
— Я не плачу. Я смеюсь.
Она и правда смеялась сквозь слёзы. Потом посмотрела на него, отстранилась на шаг и только сейчас заметила, что он стал выше неё ростом. На голову, если не больше. И плечи — шире. И руки — сильнее.
— Ну, ты и вымахал.
— Служба, мам.
Она покачала головой и потащила его за стол. Всё было уже готово: холодец, салаты, её фирменный пирог. Она ждала его.
— Давай, за твоё возвращение!
Они выпили. Она — вина, он — водки. И начался разговор. О Грузии, о службе, о друзьях, о том, как он скучал. Время летело незаметно. За окном уже стемнело, горела только бра в углу гостиной, и бутылка вина была почти пустой.
Мама была в приталенной юбке с разрезом спереди — она ведь была на торжестве, день рождения у коллеги. И блузка, красивая, шёлковая. Чулки и туфли. Максим смотрел на неё и вдруг поймал себя на мысли, что видит в ней не просто мать. Он видел красивую женщину. Он вышел на балкон покурить. Ветер был тёплый, майский. Вернувшись, он сел рядом с матерью на диван.
— Мам, ты такая красивая сегодня.
Она улыбнулась, чуть смущённо, и подняла бокал.
— За тебя, сынок. За моё сокровище.
Они выпили. Его рука словно случайно легла на её коленку. Она вежливо убрала её, но улыбка не сошла с лица. Максим смотрел на её ноги в капроне и чувствовал, как внизу живота разгорается что-то тёплое. Он снова попробовал — и на этот раз его рука осталась на маминой коленке. Легко поглаживая, он поднимался чуть выше. Мать смущённо притормаживала его, но уже совсем, не убирала руку.
— Сынок, это ведь нехорошо... так нельзя... я пьяная... — прошептала она.
Он что-то шептал ей на ухо. Она расслабилась и чуть раздвинула ноги. Он понял это как приглашение. Поцелуй в губы. Сначала робкий, потом глубже. Его рука уже на ляжке, ощупывает её, скользит
Пустила в дом курьера