И Мишка пошёл — счастливый, с ноющей попой, с переполненным сердцем. Потому что знал: его любят. Строго, но любят. И будут пороть. Каждую субботу. Чтоб он стал ещё лучше. Ещё покорнее. Ещё послушнее.
И он будет стараться. Изо всех сил. Чтоб мамка была довольна.
В следующую субботу Нюрка с утра велела Мишке:
— Сегодня Люся к нам придёт. На ужин. Так что накрой как следует. Не позорь мать.
Мишка сбился с ног. Вымыл полы, вытер пыль, начистил картошку, накрыл на стол — скатерть с вышитым петухом, лучшая посуда, квас в глиняном кувшине. Когда Люська пришла — в новом платье, с косой, перекинутой через плечо, — он уже стоял у двери, готовый прислуживать.
Мишка бросился к столу. Налил квас — сначала Люське, потом матери. Подал картошку, капусту, хлеб. Стоял у стены, готовый броситься за чем угодно.
— Ну, рассказывай, Люся, — Нюрка взяла ложку. — Как он? Исправляется?
Люська глянула на Мишку — тот потупился.
— Исправляется, тётя Нюра, — сказала она серьёзно. — Старается. По русскому теперь одни четвёрки. Диктанты хорошо пишет. И ведёт себя... — она усмехнулась, — покорно. Слушается меня во всём. Розги не забывает нарезать.
Нюрка улыбнулась:
— Это хорошо. Это правильно. Значит, не зря я его секу. Значит, будет человек.
— Будет, — согласилась Люська.
— А скажи мне, Люся, — Нюрка поставила ложку. — Вот ты с ним занимаешься, учишь его. А он тебе... как? Нравится тебе мой Мишка? Как парень?
Мишка замер у стены. Уши у него вспыхнули.
Люська помолчала. Потом сказала, не отводя глаз:
— Нравится, тётя Нюра. Очень. — Она улыбнулась. — Особенно мне нравится его пороть. Он терпит. Не скулит. Уважаю.
Нюрка рассмеялась:
— Ну, вот и славно! — Она хлопнула ладонью по столу. — А знаешь, что, Люся? Давай-ка мы его выпорем вместе. В две розги. Чтоб уж наверняка. Чтоб до следующей субботы помнил.
Люська просияла:
— С радостью, тётя Нюра!
Мишка стоял ни жив ни мёртв. Но в груди у него уже разгоралось знакомое тепло.
Мишка метнулся. Вытащил из сеней лавку, поставил посреди хаты. Стянул штаны, лёг. Щекой на дерево, руки вытянул.
Нюрка достала розги. Одну взяла сама, другую протянула Люське.
— Ну, — сказала она. — Начнём.
Первый удар — Нюркина розга — обжёг левую ягодицу. Второй — Люськина — правую. Мишка вскрикнул. Потом ещё. И ещё. Две розги свистели одновременно, впивались, оставляли красные полосы. Мишка вздрагивал, плакал, но не вставал.
— Ой! Мамка! Люся! Простите! — всхлипывал он, хотя знал, что ни в чём не виноват.
Нюрка и Люська переглянулись и засмеялись.
— Вот как пробирает-то! — сказала Нюрка, хлестнув особенно сильно.
— Ага! — Люська ударила с другой стороны. — Смотри, как рубцы ложатся!
Ягодицы Мишки покрывались новыми красными полосами — одна к одной, ровно, красиво. Он плакал — от боли и от радости. От того, что две его хозяйки — мать и будущая жена — секут его вместе. Одновременно. И это было... счастье.
Валентина Александровна