тесной, их плечи почти касались. Приборная панель отбрасывала призрачное зеленоватое сияние на его жесткие черты лица, на ее руки, сжимающие край сиденья.
Они ехали молча. Шоссе было пустынным, только фары выхватывали из темноты обочину, редкие указатели. Этот гул двигателя, качка, близость большого, чужого мужского тела... Ольгу начало заносить. Она смотрела на его руки. Широкие ладони уверенно вращали руль, толстые пальцы постукивали по пластику. Она представила, как эти пальцы, пропахшие смазкой и табаком, касаются ее кожи. Ее отца друга. Мужика.
– Дядя Слав... – тихо начала она.
– Да?
– У меня... нога затекла. Можно разуться?
Он лишь кивнул, глядя вперед на дорогу. Ольга наклонилась, медленно стянула с одной ноги балетку, затем с другой. Потом откинулась на сиденье, вытянув босые ноги, упершись пятками в торпеду. Ее пальцы ног, накрашенные алым лаком, оказались в луче света от приборов. Она пошевелила ими, увидев, как взгляд мужчины скользнул вниз, задержался.
– Красивые, – хрипло бросил он, как будто против воли.
Ольга улыбнулась про себя. Она положила руку себе на бедро, стала медленно водить ладонью вверх-вниз по шелку платья. По внутренней стороне бедра. Все выше. Она видела, как напряглась его челюсть, как его правая рука крепче сжала рычаг коробки передач.
– Ты же... – он сглотнул. – Ты же Ольга, Витькина дочь.
– И что? – она спросила с вызовом, повернув к нему голову. Ее пальцы уже были совсем близко к тому месту, где шелк туго натягивался между ее ног. – Это что-то меняет?
Он резко свернул на грунтовую дорожку, ведущую к старому карьеру, который давно не использовали. Автобус, подпрыгивая на кочках, въехал под сень низко нависших деревьев и встал. Мотор заглох. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском остывающего металла и далеким криком ночной птицы.
Дядя Слава развернулся к ней. Его лицо в полумраке было чужим, жестким. Глаза блестели.
– Играешь с огнем, девочка, – просипел он.
– А мне нравится, – парировала Ольга. Ее страх растворился в липком, густом возбуждении. Она наклонилась к нему. Пахло им – грубо, по-мужски. – Ты же тоже хочешь. Я видела.
Он не ответил. Вместо этого его рука грубо накрыла ее руку на бедре и потащила вниз, к его паху. Через грубую ткань рабочих брюк Ольга ощутила твердый, огромный бугор. Ее пальцы инстинктивно обхватили его, сжали. Мужчина глухо застонал.
– Вот ты какая... – прошептал он. Его другая рука впилась в ее затылок, властно притягивая к себе. Его губы были жесткими, шершавыми, пахли дешевыми сигаретами. Поцелуй был не поцелуем, а захватом. Он раздвинул ее губы языком, грубо исследуя рот. Ольга отдалась, ответив тем же, ее руки закопались под его робу, нащупывая горячее, потное тело, жесткие волосы на груди.
Он оторвался, тяжело дыша.– На... – он потянул за молнию на своих брюках. – Сделай. Сделай, тварь бесстыжая.
Ольга сползла с сиденья, опустилась на колени в тесном пространстве между сиденьем и панелью. В полумраке его член выпрыгнул наружу – толстый, темный, напряженный до синевы, с крупной вздувшейся головой. От него шел густой, терпкий, чисто мужской запах. Ольга, не отрывая глаз, наклонилась и слизнула каплю прозрачной влаги, выступившую на прорези. Солоноватый, пряный вкус заполнил рот. Затем она обхватила его основание одной рукой, а другой придерживала мошонку, тяжелую и горячую.
– Давай, соси, – приказал он сверху, и его пальцы вцепились в ее волосы, направляя движение.
Ольга открыла рот пошире и принялась медленно, с чувством, поглощать его. Она делала это умело, как записано на странице под номером тринадцать, под номером семь. Языком водила по уздечке, по пульсирующей вене. Губами плотно обхватывала ствол,
Месть.