Саша потерял счёт времени. Он был просто сосудом, который наполняли болью, унижением и похотью. Его сознание плавало. И тогда он почувствовал знакомые спазмы внизу живота у Марины Олеговны.
****
Готовься, мальчик, глотать! – хрипло крикнула она и, вогнав член до самого
корня, замерла. Горячая, густая волна ударила ему в горло. Он захлебнулся, пытался выплюнуть, но её рука крепко держала его голову. Солёная, горьковатая жидкость хлынула ему в пищевод, заставляя его судорожно глотать, чтобы не задохнуться. Слезы текли по его щекам, смешиваясь со спермой и слюной.
Пока он давился, задыхаясь от каждой новой пульсации в своём горле, его собственное тело взбунтовалось. Несмотря на раздирающую боль в заднице, несмотря на унижение, низ живота сжался в тугой, невыносимый узел. Лера почувствовала это по тому, как её рот налился кровью, как его член задрожал у неё на языке. Она отстранилась, оставив его ствол томиться на холодном воздухе лаборатории, красным и покрытым блестящими нитями слюны.
– Нет-нет-нет, голубчик, – прошептала она, сжимая его у основания так, что больно перехватило дыхание. – Ты же слышал Анну Георгиевну. Ещё рано.
В это мгновение культуристка, вгонявшая в него свой презервативный член рядом с Сониным, издала низкий, рычащий стон. Её бёдра на секунду прилипли к его ягодицам, а потом она замерла, её лицо исказила гримаса наслаждения. Он почувствовал, как внутри презерватива, прямо у стенки его собственного кишечника, что-то горячее и жидкое бурно пульсирует. Следом за ней кончила Соня, её толстый член вздрагивал внутри него, заливая его кишки тёплой, липкой влагой. От переполненности, от этого мерзкого ощущения чужих оргазмов внутри себя, Саша застонал.
Анна Георгиевна подошла к столу с той самой фарфоровой миской. Она взяла его вялый, но всё ещё чувствительный член и нацелила его в белоснежную чашу.
– Теперь твой черёд, Александр. Но не самому. Мы поможем.
Она кивнула хрупкой кукле, которая до этого лишь наблюдала, пожирая его взглядом. Та подскочила, её глаза горели нездоровым огнём. Она опустилась между его ног и, не целуя, не лаская, взяла его член в свои холодные, узкие губы. Её рот работал механически, резко, почти больно. Но эффект был. После всего пережитого, его нервы были обнажены до предела. Каждое прикосновение, даже грубое, отзывалось огненной искрой в позвоночнике. Его член снова начал твердеть во рту у этой странной девушки.
– А я... я хочу его молоко, – вдруг сказала Марина Олеговна, вытирая свой влажный член о его щеку. Она подошла к другому краю и, грубо оттолкнув голову куклы, взяла его член в свою огромную ладонь. Её рука была шершавой, мозолистой, движения — сильными и решительными. Она стала дрочить его, быстро и безжалостно, а кукла в это время лизала его яйца, заглатывая их одно за другим в свой маленький ротик.
Боль в заднице притупилась, превратившись в глухое, разрывающее чувство полноты. Горло саднило. Но внизу, в паху, нарастал чудовищный, неконтролируемый вихрь. Его бёдра начали сами дёргаться в такт движениям руки Марины Олеговны. Он не хотел этого, он ненавидел себя в эту секунду, но его тело уже не принадлежало ему.
– Давай же, детка, давай в мисочку, – гудела над ним Анна Георгиевна. – Всё, что у тебя есть.
Оргазм нахлынул не волной, а обвалом. Это не было удовольствием. Это был вывернутый наизнанку, болезненный спазм всего существа. Сперва из его члена вырвалась густая, белая струя, попавшая точно в центр миски и громко шлёпнувшаяся о фарфор. Потом ещё. И ещё. Он трясся, его тело выгибалось на столе, а его держали крепкие руки. Он кончал, как никогда раньше, долго и
Я и мой сладкий