— Не знаю. — Смягчать она не стала. — Пока мама. Пока Флорин не перестанет вздрагивать, когда я выхожу из комнаты. Год. Может, больше. Обещать не буду. Обещание — та же бумага.
— Возьму няню на полдня. Остальное — сам.
Она посмотрела на мои руки — пустые теперь, без Андрея, — и ничего не сказала.
В день отъезда она собрала тот же чёрный чемодан. Надела серое пальто. В прихожей проверила документы: паспорт достала из кармана пальто — туда она перекладывала его из фартука, когда фартук шёл в стирку. Почти три года, каждую стирку.
Андрея она держала на руках до последнего — уже в прихожей, уже в пальто, — и он тянул её за чёлку. Потом отдала его мне. Отдала, а не отпустила: руки разжались не сразу.
Мы посмотрели друг на друга. Ни слова.
Она открыла рот — и закрыла. Потом коснулась пальцами моей свободной руки — там, где кончается манжета. Один раз. Быстро.
Такси уехало. Я стоял у окна с Андреем на руках. Он смотрел на улицу и не плакал. Плакать он начал вечером.
Когда он уснул, я прошёл четырнадцать шагов до её комнаты. Кровать застелена. Шкаф пустой. На тумбочке лежал ошейник — на том же месте, где она оставила его в первый раз. Кожа пахла её шеей. Рядом — листок с правилами, сложенный вчетверо, мягкий на сгибах, как ткань.
Дни тянулись. Я не звонил. Не проверял. Кормил Андрея, менял подгузники, научился греть бутылочку одной рукой. В десять вечера поднимал голову к двери. Теперь стука ждал я.
Прошёл день. Неделя. Я перестал считать.
Однажды вечером зазвонил телефон. Номер был румынский.
— Мы дома, — сказал Флорин. По-английски он говорил старательно, как на уроке. — Мама просила передать... она не знает, когда вернётся.
— Я понял.
— Она варит суп. Для бабушки. И для меня. — Пауза. — Она спрашивает, как Андрей.
— Спит. Передай: спит хорошо.
Он отвёл трубку, и я услышал её голос — издалека, сквозь шум воды и звяканье крышки. Слов я не разобрал. Флорин вернулся.
— Она говорит: скажи ему, что я позвоню. — Он помолчал. — Она плачет.
— Передай ей...
Я замолчал. Что? Что жду? Что ошейник лежит на тумбочке?
— Передай, что я помню.
Я положил трубку. Андрей спал.
Она не позвонила — ни в тот вечер, ни на той неделе.
Ночью я открыл лист «Д.» и напечатал в доходах: «смех в гостиной». Подержал курсор и удалил.
Снимок с верёвками я не удалял. Она сказала: «Оставь».
Я взял с её тумбочки ошейник и листок с правилами. Подержал в руках. Потом убрал в ящик — туда, где лежала телефонная книжка.
Мечты сбываются