— Знаешь, чего я боялась? — прошептала она, не открывая глаз. — Что раз я мать, этого во мне больше нет. А оно есть. И мать тоже есть. Обе.
Я знал. И знал ещё, что без этого давит изнутри и не отпускает, пока не получишь своё. Теперь это было и про меня.
Слов не нашлось. Я провёл пальцами по её затылку — один раз.
Живот у неё расслабился — она и не замечала, что держит его втянутым. Впервые за много месяцев она отпустила себя по-настоящему. Тело не упало — легло, как кладут тяжёлое, которое долго несли.
Я налил сок. Поднёс к её губам, придерживая голову. Она пила маленькими глотками, с закрытыми глазами. Капля упала ей на шею, под ошейник, — как в первую ночь, — и я вытер её тем же движением, большим пальцем.
Потом укрыл её простынёй и сел рядом. Она лежала тихо.
Той ночью я не спал долго. Лежал, слушал её дыхание, смотрел в потолок. Думал о том, что она пришла с ненавистью к самой себе — за то, что нуждается. И ушла — с закрытыми глазами и расслабленными руками. Не потому что я что-то исправил. Потому что был здесь.
На следующий день, когда дом затих, я сел за стол и раскрыл телефонную книжку. Не ту, что лежит на виду, — другую. Ту, что в ящике под бумагами.
Старые знакомые реагируют быстро. Через несколько звонков выяснилось главное: мать Джи больна, но стабильна. Флорин здоров. Люди Мирчи больше не следят — после устранения угрозы у них не было причин. Ехать было безопасно.
Я попросил ещё об одном. Привезти мальчика. Визу, билеты, сопровождающего — всё можно было устроить. Мне сказали: три месяца, не больше. Я дал добро.
Чем это может кончиться, я понимал. Позвонил всё равно.
Вечером я вышел из кабинета. Джи стояла на кухне — кормила Андрея. Не обернулась, только приподняла голову, когда услышала шаги.
— Флорин приедет через три недели. На три месяца.
Она не сразу поставила бутылочку на стол. Потом повернулась. Смотрела на меня, как смотрят, когда не верят, что правильно услышали. Потом лицо у неё изменилось — не улыбка, глубже и тише. То, что она давно держала запертым, получило разрешение быть.
Она ничего не сказала. Только кивнула. Один раз. Потом взяла Андрея на руки и прижала к себе. Я видел, как у неё задрожали плечи.
Я вернулся в кабинет. Закрыл телефонную книжку. Убрал в ящик.
Эпилог
Флорин прожил у нас девять недель. Ел только с кетчупом — абсолютно всё. Ни разу не назвал меня «папой». Только «мистер Майк». Я не поправлял. С Андреем он возился, как со щенком: катал по ковру, учил кричать «гол». Андрей хохотал и тянул его за уши.
В десять вечера она теперь часто не приходила: укладывала Флорина, потом сидела у него, пока не уснёт.
Раз она всё-таки постучала. Один раз, как всегда. Вошла — и сделала не два шага, а три. Остановилась у самого стола, как подходят к столу сослуживца, заглянув на минуту. Я заметил. Она — нет. Рассказала про день: у Андрея режется зуб, Флорин посмотрел бейсбол и понимать его отказался. Голос ровный. Руки свободные. Плечи внизу — уже внизу, до моих слов.
Я сказал «хорошо». Сказал «иди спать».
Она кивнула и вышла. Шаг на выходе был тот же, что и на входе.
Я долго смотрел на закрытую дверь. Два слова, которыми я когда-то снимал с неё целый день, больше ничего не снимали. Снимать было нечего.
Однажды ночью я застал их в гостиной. Джи сидела на диване, Флорин лежал
Вождь краснокожий