мой стон. И что ты сделал? Ничего. Только подрочил. Ты не мужчина, Серёжа. Ты тряпка, которая умеет только подглядывать и молчать.
Он опустил глаза. Плечи у него как-то разом обвисли, лицо сморщилось, как у ребёнка, которого отчитали при всех. Равшана смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то холодное и сытое — не злость даже, а брезгливое удовлетворение. Вот он, весь как на ладони. Трус.
— Так что запомни, — сказала она уже спокойнее. — Ты к Софии не подходишь. Ты с ней не разговариваешь. Ты вообще в её сторону не дышишь. Если я узнаю, что ты к ней прикоснулся, — Николай узнает всё в тот же вечер. Понял?
Сергей кивнул, не поднимая головы.
— Вот и славно.
Она накинула капюшон, открыла дверь и вышла на лестницу. Дождь встретил её сразу — мелкий, косой, пахнущий мокрой штукатуркой и бензином. Равшана шла к метро, и мысли её крутились вокруг Софии, оставшейся там, в квартире, с этим слизняком. Но других вариантов не было. Не вести же сестру с собой — мести двор под дождём. А у тёти Зухры в коморке теперь жили чужие люди. Значит, пусть сидит. Пусть только попробует он к ней подойти.
****
Смена тянулась, как мокрая верёвка. Равшана мела у магазина, выгребала листья из решёток, мыла ступени, и дождь тут же заливал всё заново. К полудню она промокла до нитки, несмотря на куртку. Руки гудели. В голове было пусто и тяжело, как перед грозой.
Проверяющий появился около трёх. Она заметила его издалека — пузатый, в тесном плаще, с папкой под мышкой. Шёл по тротуару, переваливаясь, как сытый голубь. Лет пятьдесят, а то и все шестьдесят. Лицо одутловатое, с красными прожилками на щеках. Он остановился у входа, оглядел ступени, провёл пальцем по перилам, поморщился.
— Это что такое? — спросил он громко, не глядя на неё.
— Ступени, — ответила Равшана, опираясь на метлу.
— Я вижу, что ступени. А почему мокрые? Люди поскользнутся. Кто отвечать будет?
— Дождь, — сказала она. — Я их мою, а дождь заливает.
— А ты не мой, а вытирай. Или табличку поставь. Где табличка?
Он прошёлся вдоль витрины, заглянул за угол, потыкал носком ботинка в кучу листьев у решётки.
— А это что? Листья? Почему не убраны? Штраф, милочка. Это прямое нарушение. И вон там, у контейнера, — это что, мусор? Ты вообще работаешь или так, числишься?
Равшана молчала. Он говорил и говорил, цеплялся к каждой мелочи, листал свою папку, что-то писал. Потом поднял на неё глаза — маленькие, заплывшие, но цепкие.
— Так, — сказал он. — По итогам проверки могу тебе ползарплаты срезать. А могу и вовсе рапорт на увольнение подать. Как повезёт.
— За что? — спросила она ровно.
— За что? За халатное отношение. За то, что рабочее место в грязи. За то, что с проверяющим споришь. Хочешь — пойдём в подсобку, я тебе всё по пунктам распишу.
Он развернулся и пошёл к служебному входу, не дожидаясь ответа. Равшана постояла секунду, глядя на его широкую спину, обтянутую плащом. Потом прислонила метлу к стене и пошла следом.
В подсобке пахло хлоркой и мокрыми тряпками. Окно было заклеено старыми газетами, горела голая лампочка. Проверяющий сел на ящик, расстегнул плащ, вытер лоб платком. Живот выпирал из-под рубашки, как арбуз.
— Ну что, — сказал он, — будем договариваться?
— О чём?
— О работе твоей. О штрафе. О том, чтобы всё было тихо и хорошо.
Равшана стояла у двери, скрестив руки. Ей было мерзко. От его голоса, от его потного лица, от того, как он смотрел
В новогоднюю ночь