дисплей, пребывая в гнетущей пустоте. Но глубоко внутри застыло полное понимание того, что завтра наступит точно такой же идеальный, холодный и абсолютно мёртвый день. И вернуть прежнее невозможно.
В доме царил абсолютный, зеркальный покой и тишина. Оба находились каждый в своей клетке, ключи от которых были давно выброшены.
Эпилог
Госпожа умерла три месяца назад.
Онкология забрала её с этого света буквально за год — стремительно, безжалостно, не оставив времени на осознание. Когда прозвучал диагноз, в Алексее мгновенно, без зазоров и колебаний, проснулась та самая прежняя, деловая, несокрушимая скала. Он поднял на ноги всю страну, дотянулся до зарубежных профессоров, выбил палаты в лучших закрытых клиниках. Весь этот адский год он функционировал как безупречный, мощный механизм. Он держал удар. Организовывал консилиумы, подписывал счета с астрономическими суммами, дежурил у её постели и ни разу — ни единым вздохом, ни дрогнувшим мускулом лица — не показал ей, что творилось у него на дне души. Для неё он до последней секунды оставался идеальным, исполнительным, спокойным монолитом, бережно держа её за руку на смертном одре. Лишь иногда, когда удушающая боль становилась невыносимой, он выезжал глубоко в лес, чтобы просто прокричаться там от абсолютной безысходности.
Но эту схватку они проиграли. Богини больше нет.
В загородном доме, как и всегда, царил абсолютный, зеркальный порядок. Каждая вещь послушно знала своё место, словно Хозяйка могла войти в любую минуту. На прикроватной тумбе в спальне, залитая мягким полумраком, стояла фотография Екатерины Викторовны в изящной рамке. Рядом мерно теплился огонёк поминальной свечи, и в хрустальной вазе исходил тяжёлым ароматом свежий букет её любимых цветов. Раб продолжал служить ей даже после того, как её дыхание оборвалось.
Внизу, в гостиной, в глубоком кожаном кресле замер Алексей.
Он ушел красиво, по-деловому, без суеты. На нём был лучший, безупречно отглаженный костюм Brioni, белоснежная сорочка и начищенные до зеркального блеска туфли ручной работы. Внешний фасад успешного, властного мужчины был безукоризнен, и лишь неестественная, застывшая неподвижность выдавала, что в кресле покоится безжизненное тело.
Глубоко под плотными слоями дорогого сукна, скрытое от посторонних глаз тканью белья, его тело хранило свою подлинную, окончательную истину. Пах по-прежнему намертво сжимали беззвучные тиски пояса верности, а на гладком лобке чернело вечное, вбитое под кожу клеймо — «Раб».
Он не открыл замок. Он не забрал ключ из сейфа. Он ушёл в вечность в своей полной, неизменной рабской экипировке, навечно запечатав свою верность Богине.
На журнальном столике, прямо под безжизненной рукой Алексея, лежала пустая пластиковая баночка из-под сильнодействующих таблеток. А рядом, аккуратно придавленная хрустальным бокалом, покоилась стопка отпечатанных листов — этого рассказа. Исповедь, памятник и его последнее, безмолвное «Слушаюсь, Хозяйка», оставленное на растерзание миру, который никогда ничего не поймет.
Любимая подруга