Затем губка из натурального морского шёлка плавно опустилась ниже, омывая упругую попу и скользя по внутренним сторонам бедер к сокровенному лону. Хозяйка была искренне довольна качеством служения, ей было приятно чувствовать эту абсолютную покорность.
От контраста прохладной воды и ласковых прикосновений ее соски чутко торчали, став рельефными и жесткими на фоне тонких ареол. Она держала глаза плотно закрытыми, подставив лицо под струи воды. На ее губах застыло выражение глубокой истомы, и в этом шуме льющейся воды она заново переживала крепкие мужские объятия Андрея. В ее памяти все еще стоял его парфюм — дерзкий, порочный Tom Ford Caf Rose. Она сама подарила ему этот флакон, забавляясь тем, как тяжелый аромат горького эспрессо и пряной розы уживается с его грубой мужской силой. Ей нравилось дарить ему осязаемые маркеры своего мира — дорогие вещи, парфюм или небрежно брошенный на его постель тяжелый халат, — словно исподволь помечая чужую территорию в этой тесной городской квартире.
Раб не испытывал ни капли ревности. Чтобы завершить ритуал и придать коже атласный блеск, он открыл баночку с мягким миндальным гоммажем L'Occitane, полируя ее плечи и бедра легкими круговыми движениями. Он преданно вымывал ее плоть, счастливый смывать этот чужой, темный аромат греха и уничтожать последние следы чужого триумфа.
Закончив, он бережно, промакивающими движениями вытер ее бархатным белым полотенцем от изящных щиколоток до плеч и услужливо подал халат, помогая укутать тело.
Вернувшись в дом, они сразу вошли в колею своего домашнего регламента. Хозяйка неторопливо ужинала в столовой, полностью игнорируя раба. Он, как всегда, послушно стоял у стены в режиме служения, перекинув полотенце через руку и опустив глаза в пол.
После ужина Хозяйка переместилась в гостиную, лениво включила телевизор и устроилась в кресле. Раб моментально занялся позицией на ковре, превратившись в безмолвную, удобную тумбу для ее ног. Прохладные ступни Донны привычно опустились на его обнаженную спину, удерживая его в статичном прогибе.
Спустя полчаса Госпожа лениво пошевелила пальцами ног на его пояснице, давая знак, что отдых окончен. Она бросила на него холодный, оценивающий взгляд и ровным, прохладным тоном произнесла:
— Выходной закончен. Иди надень то, что тебе положено.
— Слушаюсь, Хозяйка. Ваша шлюха всё исполнит, — чётко отчеканил раб в пол.
Он тяжело поднялся на затёкших коленях и бесшумно удалился в свой санузел. Госпожа, шурша подолом халата, неторопливо поднялась по лестнице на второй этаж, направляясь в спальню.
В санузле раб выдвинул ящик. Знакомый, почти будничный щелчок одноразового пластикового замка прозвучал в тишине как финальный аккорд, возвращающий миру его уродливую, но стабильную архитектуру. Пластиковые тиски тесно и безжалостно заперли сморщенный, отросток. Натянув короткий фартук прямо на голое тело, он вернулся на кухню. Пальцы двигались сноровисто и бесшумно: загрузить посудомойку, до блеска натереть фасады, ликвидировать малейшие следы прошедшего ужина. Под тканью передника при каждом наклоне глухо ходила клетка, намертво блокируя пах, а татуировка «Раб» чернела на лобке как вечное клеймо. Но это больше не приносило протеста — только глухое, глубокое удовлетворение от вернувшейся стабильности. Он точно знал, что его существование продлится ровно столько, сколько живет дыхание и пульс его Богини.
А она в это время находилась наверху, в огромной спальне. Госпожа лежала посреди некогда супружеской кровати в белоснежных простынях, излучая леденящий, монументальный холод. Телевизор на стене тихо что-то говорил, едва подсвечивая полумрак синеватыми бликами. Катя лениво листала экран телефона, полностью отрезанная от находящегося внизу существа. Тяжёлая дверца сейфа в гардеробной комнате надёжно скрывала фундамент этой реальности: брачный договор, пятистраничный фемдом-контракт и флешку с огромным количеством фото и видео позора её мужа. Катя смотрела на светящийся
Мать друга