" Оставь меня одного, дорогая", - тихо попросил "дядюшка", и в этом слове "дорогая" было столько тепла, что у Ани на несколько мнгновений защипало в глазах. Она кивнула, не стала говорить "я еще посижу", потому что вдруг почувствовала: ему сейчас нужно не ее присутствие, а возможность погрузиться в личное ночное спокойствие...
Аня осторожно прикрыла за собой дверь, и в комнате стало тихо. Совсем тихо. Только где-то далеко тикали часы, да за окном шелестел ветер в саду. "Дядюшка" позволил себе медленно закрыть глаза, и вскоре в его угасающем сознании проступили знакомые силуэты: покойная жена стояла чуть впереди, а рядом с ней - маленький мальчик, уже подросший, такой, каким он мог бы быть через несколько лет. Они вместе вошли в открывшуюся калитку ... За оградой был цветущий сад и в отдалении его особняк ...только еще до реконструкции. Покойная жена прижалась к нему своим телом и торжественно произнесла: вот мы и снова вместе! А мальчик, как и обещала покойная жена, повернулся к нему лицом!!!! Но рассмотреть как следует лицо мальчика "дядюшка" не успел: свет в его глазах погас, дыхание затихло, и спальня приняла эту тишину, как что-то естественное - будто просто наступил самый спокойный час ночи. Мир стал тише, чем шопот, темнее чем мысли и наконец-то - спокойнее, чем все мучительные тревоги, которые, которые он носил в себе столько лет.
Утром Томас медленно вошел в спальню, будто боялся спугнуть тишину, которая там уже поселилась. Он не спешил, не тянул руку к запястью - он и так видел: лицо "дядюшки" было спокойным, будто он просто уснул и перестал бороться с тяжестью дня. Вот только глаза были открытыми. Томас осторожно приложил пальцы к шее, задержал дыхание и слушал ... слушал, пока не понял: сердце больше не бьется. Томас опустил руку, прикрыл "дядюшке" глаза - бережно ...И тихо, почти шепотом, будто говорит не для протокола, а для самого себя, произнес: " Его больше нет. Он ушел спокойно." Аня всхлипнула и приложила платок к влажным глазам...
День похорон "дядюшки" выдался ясным, но холодным - осень уже вовсю хозяйничала в саду, и листья лежали на дорожках, словно потемневшие монеты как символ богатства этого дома. Сам дом будто затих, и даже шаги по паркету звучали иначе приглушанно осторожно, почти на цыпочках. Прощание происходило без показной скорби: пришедшие проститься не кричали, не заламывали руки. Пришли те, кто знал и помнил "дядюшку" не по титулам и деньгам, а потому что он сделал для них не на словах, хотя он умел слушать, давать советы, иногда достаточно было кивка. Когда другому было тяжело, он мог отогрется душой возле его камина. Говорили коротко, но каждое слово было выверенным, как шаги по тонкому льду: не чтобы впечатлить, а чтобы сохранить добрую память.
Аня стояла с прямой спиной, не пряча лица за вуалью, но и не позволяя слезам стать главным в этот скорбный день. Она была не просто наследницей - она была свидетельницей. И в ее спокойствии было столько достоинства, что даже те, кто пришел из любопытства, невольно опускали глаза. Когда все разошлись, она ненадолго задержалась у могилы. Не для красивых слов, а просто постоять и сказать тихо одними губами: "Спасибо, что был, что сдержал обещание. Спасибо, что показал как надо уходить достойно...."
На поминках Гена старался держаться поближе, будто пытался поймать в глазах Ани хотя бы искру благодарности - или хотя бы признания, что он все-таки что-то сделал, хотя получился не совсем тот результат, но его расчет не был пустым.
Одна треть жизни. История 2