над задницей, покрытая блестящей плёнкой масла. Он остановился в двух шагах, боясь дышать.
— О, ты всё-таки пришёл! Я уже думала, что попытки разбудить тебя были напрасны. Спасибо. — Она протянула руку, не поворачивая головы, и он вложил в неё две таблетки и стакан. Проглотила, запила, вытерла губы тыльной стороной ладони и повернулась в его сторону. — Садись. Хватит стоять как памятник.
Он сел на край соседнего шезлонга.
— Знаешь, что самое паршивое? — сказала она через минуту, не глядя на него. — Не то, что я пытаюсь тебя как-то взбодрить. А то, что ты сам перестал быть собой. Ты же был... — она поискала слово, — живой. А теперь лежишь и гниёшь, как упавшее дерево.
— Мам...
— Нет, послушай. — Она повернула голову, и в глазах было столько усталой нежности, что ему стало больно. — Я знаю, что последнее время пилила тебя. За комнату, за вещи, за всё подряд. Прости. Просто я смотрю на тебя и вижу, как ты сам себя закапываешь, и у меня внутри всё переворачивается, придёт время, и всё наладится. — Настя снова уткнулась лицом в скрещённые руки. — Мама всегда на твоей стороне, Никита. Всегда. Даже когда орёт. Просто знай, я всегда буду рядом, когда понадоблюсь тебе.
Он смотрел на её спину, на то, как масло блестит в ложбинке позвоночника, и в горле стоял ком.
— Иди сюда, — пробормотала она. — Разомни мне спину, а то я как деревянная. Ты всегда был хорош в массаже.
Он выдавил масла на ладони, растёр. Опустил руки ей на лопатки — и мир сузился до тёплой, податливой кожи, до того, как она мычит сквозь зубы, когда он нажимает сильнее.
— Ммм... спасибо сын. Ты просто прелесть.
Он вёл ладонями вдоль позвоночника, разминал мышцы у шеи, большими пальцами проходил под лопатками, она прогибалась и таяла под ним, как воск.
— Это так приятно...
Через несколько минут её дыхание стало ровным и глубоким.
Взгляд Никиты упал на столик, на котором стояла баночка с витаминами.
— Снотворное! — Теперь он уже чётко и сразу увидел надпись и понял свою ошибку.
Таблетки подействовали быстро и подло. Настя обмякла под его руками, губы приоткрылись, лицо разгладилось, пальцы на краю шезлонга разжались.
Он убрал руки. Подождал. Она не шевелилась.
И тогда он осмелел.
Ладони легли ей на задницу — на обе половинки сразу, — и он сжал, чувствуя сквозь скользкое масло, какие они тяжёлые и упругие, как они перекатываются в его руках. Потом начал мять: медленно, кругами, разводя половинки большими пальцами и отпуская, — и задница пружинила обратно, дрожала, лоснилась, и в прорези между ними показывалась тонкая нить купальника, натянутая до предела. Он шлёпнул — тихо, ладонью, — и Настя сквозь сон выдохнула что-то похожее на «ммм», и у него под шортами стало совсем тесно. Никита приспустил шорты, из-под которых выскочил крупный, налитой, член, подрагивающий от перевозбуждения. Он шлёпал ещё, ритмично, и каждая половинка отзывалась волной, а Настя мычала в скрещённые руки, не просыпаясь.
После очередного шлепка, она глубоко вздохнула и начала переворачиваться на спину. Он приподнялся и помог ей. Настя легла тяжело, расслабленно, голова откинулась, волосы рассыпались — и грудь под мокрым от масла купальником качнулась и осела, огромная, стянутая в чашечки так, что сверху выпирал мягкий валик, а снизу — полоска бледной кожи. Никита оседлал её бёдра, подцепил ниточку лифа и стянул купальник вверх.
Грудь вывалилась свободно, тяжело, с мягким шлепком о собственную кожу. Крупные соски — тёмные, приподнятые, с широкими, чуть бугристыми ореолами — сжались на воздухе. Он взял грудь
Необычный гимн обычной п#зде