Елена родила его в шестнадцать. Тогда, в две тысячи шестом, во Владикавказе это никого не удивляло: в Осетии так принято, чем раньше, тем лучше, чтобы к сорока женщина была свободна, а род продолжался. Аслан был старше на восемь лет, широкий, чернобровый, с руками каменщика, и когда он пришёл свататься, её мать, русская, из-под Новосибирска, только всплеснула руками и заплакала — но отдала. Через год Аслан сел. Разбой, ночная драка у рынка, чужой «мерседес», восемь лет. Сослан отца почти не помнил — только голос по телефону раз в месяц и запах чужой жизни, когда тот вернулся и через полтора года снова уехал, теперь на север, на вахту, а потом и вовсе растворился в чужих городах и чужих женщинах.
Они остались вдвоём. Мать и сын. Квартира на окраине, двушка, где стены слышат всё.
Ей было тридцать четыре, и она выглядела так, что на неё оборачивались. Осетинские родственницы шипели за спиной: русская, что с неё взять, — но злились именно потому, что смотреть на неё было больно. Черные волосы до лопаток, тяжелые, живые, как смоль. Кожа белая, без единой родинки на плечах, и от этой белизны черные волосы казались еще чернее. Талия — тонкая, мальчишеская, которую она подчеркивала любым платьем нечаянно, просто потому что так легли кости. И бедра под ней — широкие, тяжелые, женские, с той самой плавной линией, от которой мужчины в маршрутке перестают смотреть в телефон. Грудь второго размера, аккуратная, с сосками, которые проступали сквозь лифчик, когда она несла сумки с рынка. Тридцать четыре, а морщин — две тонкие ниточки у глаз, и те от смеха. Сослан вырос рядом с этим и до поры не понимал, что вырос.
А потом понял. В один вечер, когда она наклонилась над столом, чтобы достать упавшую вилку, — в халате, с распущенными волосами, — и он увидел, как халат распахнулся, и бедро, и тень дальше.
Он начал играть. Обнимал сзади, когда она мыла посуду, — а он уже был на голову выше, сто девяносто четыре, — и руки ложились на живот, на ребра, «пусти, мам, дай пройти». Потом руки стали падать ниже. То на бедро, то на талию, будто невзначай, то вдруг ладонь оказывалась у неё между ног, поверх халата, и он смотрел невинно: «а что, нельзя?» Она смеялась, отталкивала: «совсем обнаглел». Он не спорил. Просто в следующий раз задерживал руку дольше.
А в ночь на девятое мая он вошёл в её комнату и не стал ничего объяснять.
Она проснулась от того, что матрас просел. Сослан уже был сверху, в одних трусах, горячий, тяжелый, с тем самым отцовским бешеным блеском в глазах. «Сослан, ты чего...» — и он не ответил. Просто взял её за бедра, подтянул к себе и стянул трусы — резко, до колен. Она потянулась рукой поправить, а он уже развёл ей ноги и лёг между ними.
Вошёл почти сухим. Она вскрикнула и вцепилась ему в предплечья. Он был толстый, тяжелый, без подготовки, и шёл в неё так, будто имел право, будто так и должно быть. Елена забилась под ним, заколотила кулаками по его груди: «Сослан! Сослан, подожди!» — а он только сопел и вдавливал её в матрас, и от каждого толчка у неё вырывалось короткое «ах».
Она плакала. По-настоящему, зло, с обиды, что вот так — без слов, без спроса. Слёзы текли в волосы, на подушку. Потом кулаки разжались, потом она обхватила его за шею, потом перестала сопротивляться и только всхлипывала в такт его движениям, а ноги сами обняли
секс с мамой друга #1