же всё горит». На четвёртом было больно по-настоящему: он входил в неё воспалённую, растянутую, и она вцеплялась в простыню, и по щекам опять текло, а он наклонялся и слизывал с уголка глаза, не сбиваясь с ритма. Пятый раз она уже только лежала и принимала, размягчённая, как тряпка, и один раз даже не заметила, когда он кончил.
Он был большой — под два метра, плечи в дверной проём не проходят, волосатый: черный пух на груди, дорожка по животу вниз, на руках, на ногах. От него пахло потом и табаком, и он давил весом так, что утром у неё ныли ключицы.
И засосы. Везде, где не видно, и не только. Шея — под воротник, но один всегда повыше, чтобы пришлось замазывать тоналкой и всё равно было заметно. Ключицы. Внутренняя сторона бедра, у самого паха, — там она вздрагивала, потому что кожа тонкая. Живот, под грудью, бок. Один раз — на груди, у самого соска, и она неделю не могла надеть платье с глубоким вырезом, а он довольно щурился.
Иногда она спрашивала, лёжа на его руке, в темноте:
— Сослан. А кто мы вообще теперь?
Он думал недолго.
— Свои, — говорил он. — Спи.
И она засыпала. А утром он снова лез на неё, потому что сперма должна быть в ней, а не в воздухе.
Тот