его сзади. Когда он кончил — с рычанием, вжавшись до основания, — она лежала и смотрела в потолок, и в горле у неё стоял ком.
— Ты хоть скажи что-нибудь, — прошептала она.
Он вытер лоб о её плечо и сказал первое, что пришло в голову:
— Спираль поставь.
Он и правда повёл её в клинику через неделю. Стоял у кабинета, огромный, в куртке нараспашку, и не дал ей уйти. Врач посмотрела на обоих, потом на Елену, потом на Сослана — и ничего не спросила. Только сказала: «Мужу скажите, что гинеколог назначил». Мать усмехнулась через силу.
Дальше он стал ревновать. Не как сын. Как хозяин. Проверял телефон — не листал, а именно проверял, по-полицейски, по чатам, по звонкам. Встречал с работы, если мог. Нюхал её волосы, шею, воротник, а один раз — и трусы, отвернувшись в сторону, будто стесняясь. Спрашивал: «А этот, с третьего этажа, чего тебе руку на локоть положил?» — «Так он всем...» — «Ну вот пусть всем, а на тебя не кладёт».
У него была странная, больная логика, в которой он сам не сомневался ни секунды: если его сперма в ней, значит, она уже занята. Значит, никто не полезет. Значит, в ней — он, весь, физически, до вечера. И он делал для этого всё.
Утром — обязательно. До кофе, до сигареты, до «доброе утро». Просыпался с колом в трусах и лез на неё, сонную, тёплую, ещё пахнущую подушкой, и не слушал, когда она мычала «дай встать». Разворачивал лицом вниз, приподнимал за бедра, входил сразу и глубоко, и трахал размеренно, деловито, пока она не начинала подмахивать сама, уткнувшись лицом в подушку. Кончал и не выпускал сразу. Потом слезал, шлёпал её по бедру: «Всё, вставай».
И запрещал подмываться.
— Мам. Не смывай.
— Да я вся липкая.
— И хорошо.
Она шла в ванную всё равно, по привычке, — и он шёл следом, вставал в дверях. И тогда она умывалась «по-быстрому», только снаружи, а внутри оставляла, как он хотел. Потому что если спорить — он начинал заново, прямо на стиральной машине.
А если она всё-таки мылась по-настоящему, перед выходом, с гелем и мочалкой, — он ждал её в коридоре. В халате, с мокрыми волосами, с полотенцем на плечах, она выходила — и натыкалась на него. И он разворачивал её обратно, спиной к стене, поднимал одну ногу себе на бедро и входил стоя, и трахал так, чтобы она слышала, как шлёпается о стену штукатурка. Потом отпускал, шёл на кухню, наливал чай и ставил перед ней — и смотрел, как она пьёт, красная, с колотящимся сердцем, с подрагивающими руками. И когда она допивала, валил её на кухонный стол, отодвинув чашку, и кончал снова. Так, чтобы она оделась и ушла на работу с его спермой, которая через полчаса начинала подтекать по внутренней стороне бедра, и чтобы весь день, до самого вечера, помнила, чья она.
Ночью он трахал её по пять, шесть раз. И не потому, что хотел — к четвёртому у него самого уже саднило, — а чтобы она к утру вообще не могла думать ни о каком сексе. Чтобы у неё болело. Чтобы ей было довольно.
Без прелюдий. Всегда без. Он не умел в долгую нежность: два-три движения рукой по клитору, размазывая её же соки, — и сразу внутрь, на всю длину, до упора, до её вздоха, который к третьему разу переставал быть вздохом и становился стоном сквозь зубы. Первый раз она ещё отвечала, второй — терпела, на третьем — шипела «Сослан, ну куда столько, там
Вино Хоббитов. День пятый