Астрахань в июле — это не город, а раскалённая сковородка, на которой тебя медленно жарят с двух сторон: сверху солнце, снизу асфальт, и оба не жалеют. В общежитии на Савушкина окна выходят на глухую стену соседнего дома, так что даже вечером не понять, где кончается день. В комнате восемнадцать метров. Восемнадцать. Наталья когда-то отмерила их шагами и запомнила число, как запоминают диагноз.
Кровать одна. Двуспальная, с продавленными пружинами, поставленная вдоль стены так, чтобы остался проход к столу. Восемнадцать метров — это кровать, стол, шкаф, плитка на две конфорки, чайник и полка, на которой стоят банки с крупой и Артёмовы учебники по автоделу, которые он уже и не открывает. Восемнадцать метров — это когда, чтобы пересесть со стула на кровать, достаточно просто наклониться.
Наталье тридцать пять. Если бы кто-нибудь спросил, как она выглядит, соседи по секции сказали бы: «Ну, обычная. Худая». Худая — и всё. Потому что смотреть на неё некому, а если и есть кому, то смотреть не на что. Она ходит в выцветшей серой робе, в каких моют полы, в резиновых перчатках до локтя, в платке, из-под которого выбиваются волосы, и в кедах, разбитых о чужие кафельные плитки. Работает в бизнес-центре на Кирова, с шести утра, пока офисы пустые, чтобы к девяти блестело. Тридцать две тысячи. Из них двенадцать — за комнату, остальное — в конверт, в шкаф, на счёт, который они с сыном ведут в тетрадке, чтобы когда-нибудь хватило на съём и на первый взнос за что-нибудь своё.
Косметики у неё нет. Не потому что принципиально — потому что когда у тебя тридцать два и сын, ты выбираешь между тушью и лишним килограммом куриной грудки, и тушь проигрывает.
А тело у неё — такое, о котором пишут в комментариях под чужими фотографиями. Тонкая талия, узкая, с ямкой под рёбрами, круглая крепкая задница, от которой ткань робы всё-таки топорщится, как ни прячь. Длинные ноги. И никто в этом бизнес-центре, кроме, может, двух охранников, которые уже устали смотреть, не знает, что по коридорам с ведром ходит женщина, которую надо было бы снимать. Но она надевает то, что не подчёркивает, потому что подчёркивать не для кого, и потому что подчёркнутое надо гладить.
Артёму восемнадцать. Он в СТО на Трусовской стороне, с девяти до одиннадцати вечера, в мазуте, в чужих «газелях», под чужими домкратами. Руки у него как у сорокалетнего — в порезах и в трещинах, и он их прячет в карманы, когда идёт по улице. Он приносит двадцать пять и отдаёт всё, кроме тысячи на проезд и обед, и в тетрадке прибавляются цифры, и это единственное, что даёт ему ощущение, что он не просто так здесь спит.
Он уже понял, что спит с матерью — странно. В восемнадцать парни спят в своих комнатах, а он спит в одной кровати с мамой, потому что другой нет. Он ложится у стены, она — с краю, между ними сначала подушка, потом подушка убирается, потому что места мало, потом уже как-то само: он просыпается, а её пятка у него на голени, или её лопатка у его груди. Они оба делают вид, что не замечают. У него нет девушек. Не потому что не хочет — потому что когда. В субботу он доходит до Волги, купается и спит двенадцать часов.
Он приходит в половине двенадцатого. Она уже греет ему суп. Он ест молча, она сидит напротив и смотрит, как он ест, и каждый раз одно и то же чувство — что она не смогла.
Sexus