Оксана вышла из особняка на не гнущихся ногах. Вечерний воздух показался ей обжигающе холодным, хотя августовская ночь была душной и тёплой. Она постояла у кованых ворот, дожидаясь такси, и всё это время ей казалось, что на неё смотрит весь мир. Что каждый прохожий, каждая птица на ветке знают, что она только что делала в этом доме.
Такси подъехало быстро. Она села на заднее сиденье, назвала адрес и прижалась лбом к прохладному стеклу. За окном проплывали огни вечернего города, витрины, прохожие, а она видела перед собой только его лицо. Его глаза. Его руки. И ощущала во рту вкус, который не могли заглушить ни мятная жвачка, ни глоток воды.
«Я сделала это. Я действительно сделала это».
Она ждала, что её накроет волной стыда. Что она расплачется, или её затошнит, или она прикажет водителю разворачиваться и ехать куда глаза глядят — подальше от дома, от мужа, от самой себя. Но стыд пришёл не сразу. Сначала пришло странное, почти наркотическое оцепенение. Как будто всё это случилось не с ней, а с какой-то другой Оксаной — той, что носит чёрное кружево под серым платьем и стоит на коленях перед молодым хозяином. Той, которую хвалят за «хорошую работу». Той, которая чувствует себя нужной.
Она закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возник его член — огромный, пульсирующий, каким она запомнила его в последний момент перед тем, как он кончил. Его рука на её затылке, направляющая, властная, но не грубая. Его голос: «Вы созданы для этого, Оксана». И то, как она, вместо того чтобы возмутиться, почувствовала... гордость. Это пугало сильнее всего. Не то, что он с ней сделал, а то, что она сама чувствовала по этому поводу.
«Я больна, — подумала она. — Я извращенка. Я предала мужа и сына. И мне... мне понравилось».
Эти слова, даже не произнесённые вслух, ударили её, как пощёчина. Она зажмурилась и до конца поездки больше не открывала глаз.
Дома было тихо. Никита, судя по тёмным окнам его комнаты, уже спал. Максим — тоже. Оксана отперла дверь своим ключом, стараясь не шуметь, сняла туфли в прихожей и на цыпочках прошла в кухню. На столе её ждала тарелка, накрытая другой тарелкой — муж оставил ей ужин. Рядом лежала записка корявым почерком: «Котлеты в микроволновке, салат в холодильнике. Не работай так много. Люблю. М.»
Она опустилась на стул и прижала ладонь к губам. В горле встал ком, да такой, что она едва не задохнулась. Максим. Её Максим. Который десять лет назад, когда она рожала Никиту, держал её за руку и плакал от счастья. Который брал кредит на автомойку, потому что хотел дать ей и сыну достойную жизнь. Который сейчас пашет кассиром в магазине её нового хозяина и даже не подозревает, чем его жена расплачивается за его же премию.
Она не стала есть. Просто не смогла. Убрала тарелку в холодильник, записку спрятала в ящик стола — сама не зная зачем, — и на цыпочках прокралась в ванную.
Заперлась. Включила холодную воду и долго плескала в лицо, смывая остатки косметики, пот и слёзы. Потом подняла голову и уставилась на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела женщина с красными, припухшими веками и слегка опухшими губами. Женщина, которая выглядела старше своих лет и моложе одновременно. Женщина, которая только что сделала минет молодому парню и получила за это похвалу, как за хорошо вымытый пол.
«Ты ему не горничная. Ты ему... кто? Любовница? Шлюха?»
Она отдёрнула руку от зеркала, словно обжегшись. Нет. Она не будет так о себе думать. Она просто делает
Меня зовут Аня