то, что должна, чтобы защитить семью. Костя помогает им. Он держит слово. Он не чудовище — он просто молодой, избалованный, самоуверенный мальчишка. А она — взрослая женщина, которая использует то, что у неё есть, чтобы выжить.
В конце концов, что такого страшного произошло? Всего лишь секс. Точнее, даже не секс — просто оральные ласки. Никто не пострадал. Брак — это не только постель. Брак — это общий быт, общий сын, общие долги. И если ради спасения всего этого ей пришлось сделать то, что она сделала, — что ж, это была честная сделка.
Она убеждала себя в этом, пока чистила зубы. Пока натягивала ночную рубашку. Пока ложилась рядом с мужем. Но когда она вытянулась под одеялом и прислушалась к его ровному, спокойному дыханию, все эти стройные логические конструкции рухнули в один миг.
Максим спал, а она лежала рядом и не могла заснуть. Потому что перед глазами снова и снова прокручивалась одна и та же сцена. Потому что внизу живота, несмотря ни на что, тлело тепло — то самое, предательское, которого она не чувствовала уже много лет. Потому что она вдруг поняла: Костя не просто использовал её. Он пробудил в ней нечто, о существовании чего она давно забыла. Нечто, чему не было места в их с Максимом скромной, унылой, заваленной долгами жизни.
«Я хочу этого. Хочу его. Я чудовище».
С этой мыслью она наконец провалилась в тяжёлый, лишённый сновидений сон.
Утро началось как обычно — будильник, кофе, бутерброды. Максим ушёл на работу первым, чмокнув её в щёку и пожелав хорошего дня. Никита, зевая, выпил чай и убежал в университет. Оксана проводила их обоих, закрыла дверь и ещё несколько минут стояла в прихожей, собираясь с духом.
Потом она подошла к шкафу и достала вчерашнюю коробку. Чёрное кружево лежало там же, где она его оставила. Она провела пальцами по нежной ткани и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Не нервно, не испуганно — а почти мечтательно.
Он сказал: «Завтра та же форма. Я проверю». И она знала, что он проверит. Знала, что сегодня всё повторится — или пойдёт ещё дальше. И от этой мысли ей почему-то не было страшно. Только трепет. Только предвкушение. Только пьянящее ощущение, что она снова — впервые за долгие годы — чувствует себя не просто функцией (мать, жена, домохозяйка), а женщиной.
Она надела кружевной комплект, чулки, пояс. Сверху — то же серое платье, тот же белый передник. Повернулась к зеркалу, поправила пучок, одёрнула подол. Из отражения на неё смотрела всё та же Оксана — горничная из особняка на Сосновой. Но внутри этой горничной теперь жила другая женщина. И эта женщина, судя по блеску в глазах, была готова к «работе».
Она вышла из дома, вызвала такси и поехала в особняк. Навстречу новому дню. Навстречу ему.
Тренировка в тот день выдалась особенно изнурительной. Тренер гонял команду до седьмого пота — сначала беговые упражнения, потом отработка стандартов, потом двусторонка. К концу занятия даже самые выносливые валились с ног, а уж Никита, всегда старавшийся изо всех сил, и вовсе выложился до последнего.
Когда прозвучал финальный свисток, команда, шатаясь, потянулась к скамейкам. Никита плёлся позади всех, вытирая мокрое лицо краем футболки, и мечтал только о душе и бутылке холодной воды.
— Никитос! — окликнул его знакомый голос.
Он обернулся. Костя, капитан, шёл к нему через всё поле — неспешной, хозяйский походкой. На его лице не было привычной усмешки. Вместо неё — что-то похожее на искреннее одобрение.
— Слушай, — Костя остановился перед ним и, к удивлению Никиты, хлопнул его
Эпизод с красивой пуэрториканкой