Первый день она прибыла к вечеру, поэтому я её как следует разглядеть не успел. Поцеловалась с мамой на крыльце, обняла Ксюшу, кивнула мне – незнакомому уже племяннику, и исчезла в комнате, где ей застелили диван, чтобы переодеться и отдохнуть с дороги. Из-за двери доносились приглушенные голоса сестер, смех, звон бокалов. Мама потом сказала, мол, Наташа очень устала, завтра познакомимся. Я и не настаивал.
Утром я вышел на кухню первым. Мама и Ксюша ещё спали. На столе стоял дымившийся чайник, а в проеме двери на террасу, залитую июльским солнцем, стояла она. Наташа. Спиной ко мне, в одном коротком шелковом халатике, подпоясанном на талии. Она потягивалась, высоко подняв руки, и халат приподнялся, открыв почти до ягодиц длинные, загорелые, невероятно гладкие ноги. Она услышала мой шаг и обернулась.
– О, Сашенька, здравствуй, – улыбнулась она. Голос был низким, немного хрипловатым, будто с похмелья или от недосыпа. – Чай уже заварила. Присоединяйся?
Я кивнул, не в силах оторвать взгляд. Вчера, в сумерках и в дорожной одежде, она была просто тетей. Сейчас же, в полупрозрачном халате, надетом явно на голое тело, с растрепанными темными волосами и без макияжа, она выглядела опасно. Ей было под сорок, но тело, как у двадцатипятилетней: высокая, подтянутая, с округлой грудью, отчетливо видневшейся под тонкой тканью, и узкими бедрами. Она налила мне чай, движясь с кошачьей грацией, и я уловил тонкий запах её тела – смесь дорогого мыла, теплой кожи и чего-то глубоко женского, пряного.
– Мама говорит, ты на экономическом, – начала она, присаживаясь на стул напротив и закинув ногу на ногу. Халат распахнулся, и я на долю секунды увидел смуглый внутренний край её бедра и темную полоску кружевных трусиков. Я отвел глаза, чувствуя, как кровь бьет в висках.
– Да, – выдавил я.
– Скучно, – засмеялась она. – У меня третий муж был экономистом. Скучный, как его таблицы. Развелись быстро. Лучше бы ты на актера учился. У тебя лицо интересное.
Она изучающе смотрела на меня, и под её взглядом мне стало жарко. Я думал о её муже, третьем, экономисте. Думал о том, как он, наверное, имел право видеть это тело без шелковой оболочки. Трогать его. И ревность, дикая и иррациональная, кольнула меня под ребра.
Мама появилась на кухне, и волшебство рассеялось. Наташа мгновенно преобразилась в милую сестру, помогающую накрывать на стол, дразнящую племянницу Ксюшу. Но её взгляд то и дело находил меня. Краем глаза. Игриво, оценивающе.
Она пробыла у нас неделю. Каждый день был пыткой и восторгом. Она купалась в речке в черном открытом купальнике, и вода, стекая с её груди, оставляла мокрые дорожки на ткани, обрисовывая каждый изгиб. Она загорала во дворе на шезлонге, и когда переворачивалась на живот, расстегивая застежку на спине, чтобы не осталось следов от загара, я из окна своей комнаты видел всю её обнаженную спину, ямочки в основании позвоночника, начало расщелины между ягодиц. Она ходила по дому в майках без бюстгальтера, и её твердые соски проступали сквозь тонкий трикотаж. Она знала, что я смотрю. Чувствовала. И, казалось, получала от этого удовольствие.
Однажды вечером мы остались одни. Мама с Ксюшей уехали в город за продуктами. Наташа мыла посуду на кухне. На ней были только шорты и та самая майка. Она стояла ко мне боком, и очертания её груди, тяжелой и упругой, колыхались в такт движениям рук.
– Саша, вытри, пожалуйста, – кивнула она на столешницу.
Я взял тряпку. Мы стояли близко. Я чувствовал исходящее от неё тепло. Запах её кожи, смешанный с ароматом вишневого средства для
Рампа. Часть 2.