Она проснулась первой. Я почувствовал это сквозь сон — как она осторожно выскользнула из-под одеяла, как тихо прошла на кухню, как зашумела вода в чайнике. Я не открыл глаза, лежал и слушал, и в голове снова и снова прокручивалась та ночь: её спина, выгнутая дугой, его руки на её бёдрах, его член, который входил в неё снова и снова, и её лицо, которое я видел, когда она повернула голову и заметила меня в дверях. А потом — её рассказ, её слова о том, что он больше, её пальцы, которыми она собирала мою сперму с живота. И её фраза, брошенная в темноту, как вызов: «Ты же понимаешь, что это не закончится?».
Я слышал, как она ходит по кухне, как гремит посудой, — и по этому грохоту понимал, что она нервничает. Она никогда не гремела посудой просто так. Когда я наконец вышел, она уже сидела за столом с чашкой чая, и на столе стояли сырники, которые она делала только по выходным, когда хотела загладить какую-то вину. Я сел напротив, и она подняла на меня глаза — с той улыбкой, которую я знал слишком хорошо. Так она улыбалась, когда собиралась сказать что-то, чего сама боялась.
— Прости меня, — сказала она тихо. — За всё. За эту ночь, за то, что я тебе сказала. Я не должна была. Давай попробуем как раньше. Пожалуйста.
Я смотрел на неё и молчал. Она ждала ответа, и в её глазах было столько надежды, что мне стало её жалко. Но я помнил, что она сказала ночью, — и помнил, что это была правда. «Как раньше» уже не будет. Я это знал. И она это знала, даже если пыталась убедить себя в обратном.
— Давай, — сказал я наконец. — Попробуем.
Она выдохнула с облегчением, улыбнулась уже по-настоящему и протянула руку через стол. Я взял её. И мы сидели так, держась за руки, как два человека, которые делают вид, что всё хорошо, — а над нами висела её фраза, и оба мы её слышали, даже когда молчали.
Первые дни действительно были попыткой. Мы ходили в кино, как в первые годы, — она выбирала комедию, я покупал попкорн, и мы смеялись над шутками, которые оба уже слышали. Мы ужинали в кафе, где когда-то познакомились, и она заказала то же вино, что и тогда, и я сказал, что оно всё такое же кислое, а она засмеялась и сказала, что я всё такой же ворчун. Мы гуляли по парку, держась за руки, и она рассказывала про работу, а я кивал и делал вид, что слушаю. Всё было как раньше. И всё было не так.
Я смотрел на неё и видел не свою жену, а женщину, которую я застал на четвереньках перед другим мужчиной. Я держал её за руку и вспоминал, как эта рука лежала на его бёдрах, пока он входил в неё. Я целовал её на ночь и помнил её лицо в тот момент, когда она повернула голову и увидела меня в дверях, — и в этом лице не было вины, только вопрос. И её рассказ, который я слушал, стоя над ней, — как он её трахает, как растягивает — стоял между нами, как стеклянная стена, сквозь которую мы видели друг друга, но не могли дотронуться.
Ночью я хотел её. Каждую ночь. Но не мог. Я лежал рядом, чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание — и стоило мне закрыть глаза, как я видел его руки на её
Отключили электричество