жестокой ясностью представила, что лежит там вместо Ольги. Что её собственная сокровенная тайна, которую она сама-то толком и не рассматривала, вывернута наизнанку под этими взглядами. Под его взглядом. И от этой мысли по телу пробежали мурашки, а между ног стало горячо и тесно.
Семинар длился вечность. Алла Станиславовна показывала, называла, комментировала. Каждый её прикосновение к телу Ольги заставляло Ирину сжиматься внутри. Наконец, прозвенел звонок.
– Спасибо, Ольга Сергеевна, вы можете идти, – сухо сказала преподавательница.
Ольга, не глядя ни на кого, сгребла с соседнего стула свой бесформенный халат и, неловко сползая с кресла, накинула его на дрожащие плечи. Она быстро прошла к выходу, пятки её стучали по линолеуму. Ирина хотела побежать за ней, обнять, что-то сказать. Но ноги не слушались. Она видела, как Миша, собирая тетради, обменялся с Сергеем многозначительным взглядом и тихо что-то сказал. Оба тихо фыркнули.
Весь оставшийся день Ирина была сама не своя. Она не слышала лекций, машинально записывая закорючки в конспект. Перед глазами стояла Ольга: бледная, униженная, с раздвинутыми ногами. И взгляд Миши, пристальный, пожирающий, устремлённый туда, куда нельзя.
Дома, в своей маленькой комнате, Ирина наконец осталась одна. Тишина давила на уши. Она приняла душ, пытаясь смыть с себя липкое ощущение сегодняшнего дня, но оно не уходило. Обернувшись в махровый халат, она села на кровать и уставилась в стену.
И снова перед ней всплыло кресло. Только теперь она представила себя на месте Ольги. Не Ольгу, а себя. Своё собственное тело, более хрупкое, с менее выраженной грудью, с лобком, который был покрыт тонким почти прозрачным пушком. Она представила холодную кожу на бёдрах, скользящую по клеёнке кресла. Яркий, слепящий свет софитов, выжигающий тени. И тишину в аудитории, прерываемую только ровным голосом Аллы Станиславовны.
Потом она представила взгляды. Всех. Кати, Сергея. И его. Миши. Она представила его глаза, тёмные, сосредоточенные, скользящие по её обнажённому животу, к тому месту, о котором она даже думать стеснялась. Представила, как он видит её сокровенное: смуглые, пухлые половые губы, скрывающие вход в её нежную плоть. Она почувствовала, как под халатом её собственное тело отозвалось на эту мысль странным, тёплым пульсированием. Щёки горели.
Её рука, лежавшая на колене, непроизвольно дрогнула. Пальцы сами собой разжали пояс халата. Ткань распахнулась, обнажив бледную кожу бёдер. Воздух в комнате показался прохладным на её горячей коже. Ирина закусила губу. Она смотрела перед собой пустым взглядом, но внутри её сознания разворачивался фильм.
Она видела себя на том кресле. Видела, как палец в перчатке, холодный и скользкий от геля, касается её. Не Ольги. Её. Сначала внешних складок, потом – осторожно раздвигает их. Она вообразила это ощущение – ледяное прикосновение латекса к нежной, сверхчувствительной плоти. В реальности её собственная рука медленно, будто помимо её воли, скользнула по внутренней поверхности бедра. Кожа там была как шёлк, горячий и гладкий.
Она думала о Мише. О том, как он смотрел. Не как на пособие сейчас, а как на женщину. С похотью? С интересом? Она хотела, чтобы он смотрел именно так на неё. Чтобы его глаза, такие насмешливые и умные, затуманились желанием. Чтобы он видел не её застенчивость и мешковатые свитера, а вот это: её тайное место, смуглое, влажное от её собственного стыдливого возбуждения.
Её пальцы нашли тёплую щель между ног. Она прикоснулась к себе осторожно, испуганно, как будто она делала это впервые. Ощущение было шокирующим – такая чувствительность, такая мягкая, налитая кровью плоть. Она провела подушечками пальцев по своим собственным половым губам, и внутри всё сжалось, а потом отдалось короткой, яркой вспышкой где-то глубоко в низу живота.
Семья в рабстве. Часть 2. Объект для развлечений