своего часа, места и времени — и как только это время наступало, появлялся внезапно.
— Ты чего это? — спрашивала она, когда я ловил её в коридоре, ещё в пальто. Прижимаясь губами к её лицу и целуя всюду, где мог дотянуться.
— Ничего. Соскучился.
— За день?
— За день!
И она переставала спрашивать. Только прижималась — и отвечала.
А ночью были поцелуи — жадные до друг друга, долгие и неутолимые, как обещание, что впереди у нас вся жизнь. Они начинались с полуслова, с движения в темноте. Дождавшись наконец возможности насладиться тишиной и близостью тел друг друга, мы отдавались общему желанию — потому что хотели и могли. И в этих поцелуях было гораздо больше слов, чем в любом разговоре: под одеялом, без одежды, в такой близости они звучали иначе.
Глава 12. Полотенце
Стесняться друг друга мы перестали почти сразу — не по договорённости, это вышло само. Она могла выйти из душа в одном коротком полотенце, обмотанном вокруг груди. Ниже оно не прикрывало почти ничего. И это каждый раз заводило нас обоих.
Я не делал вид, что не смотрю. Она не делала вид, что не замечает.
Но не только влечение и страсть были тем, что связало нас. Было и другое: мы наконец оказались в одной точке, где обоим было спокойно и тепло.
Мы больше не стелили две кровати. Старый диван я отдал соседям, купил новый — мягкий, широкий, — и сделал небольшую перестановку. Кровать теперь стояла у окна, а диван — там, где раньше была кровать. Квартира стала другой. Или это я стал видеть всё другими глазами.
Но главным открытием для меня стала мама — другая, незнакомая. Игривая, когда дразнила меня через плечо; стеснительная, когда отводила глаза, словно её застали за чем-то; яркая, когда смеялась; страстная, когда отвечала на поцелуи. Всё это было в ней и раньше — просто я этого не замечал.
Она иногда проходила мимо — из кухни в комнату, с чашкой в руках, — и я ловил её за талию, прижимал к стене. Чашка опасно кренилась, она ахала, смеялась:
— Ты с ума сошёл! Разолью же.
— Разливай. Потом вместе вытрем.
Ставила чашку на подоконник — всё-таки ставила — и уже сама тянулась ко мне, отвечая на мои поцелуи с такой страстью, что большим вопросом было, кто кого сейчас поймал.
Или я садился рядом, пока она читала. Через минуту книга соскальзывала с колен на пол — под лёгкие вздохи и возражения. Я увлекал её за собой, укладывая на подушки, и расцеловывал её лицо — лоб, щёки, нос, закрытые глаза, — не давая сказать ни слова. Она жмурилась и отбивалась, но смех быстро сходил на нет, сменяясь тихими, почти неслышимыми стонами.
— Мне нужно дочитать главу, — говорила она слабо, с улыбкой.
— Обязательно дочитаешь. Обещаю.
— Я не помню, на чём остановилась.
— Напомни подарить тебе закладку, — отвечал я, смеясь ей в шею.
Она переставала сопротивляться. Иногда я спускался ниже — целовал плечи, руки, колени, — и она ахала, словно не привыкла к тому, что можно вот так, запросто. И вечер переставал быть тихим, а диван — аккуратно заправленным.
Один раз я остановил её, выходящую из ванной — в полотенце, с мокрыми волосами. Не удержавшись, я прижал её к себе, так что полотенце между нами соскользнуло с её тела и упало на пол. Она ойкнула, пытаясь перехватить его рукой, а второй — держалась за меня.
— Вот теперь ты весь мокрый, — сказала она, улыбаясь мне и обнимая руками за плечи.
Я чувствовал через майку её тёплое тело с капельками воды, мягкую
Юность