знает, как я выгляжу, когда счастлива. А я теперь... — она замолчала, подбирая слово, — я теперь счастлива так, что это видно. И он спросит. А я не умею врать в глаза.
— Тогда не ври.
— А что мне сказать? — она криво улыбнулась — больше боли, чем веселья. — «Прости, я ухожу, но не скажу, к кому»? Он же не отстанет. Он будет звонить. Приезжать. Искать.
Она замолчала. И в этой паузе я понял, о ком она думает — и почему не сказала.
Брат давно махнул рукой на всё это. У него своя семья, и он по жизни считал: взрослые сами разберутся, не надо им помогать и наставления давать. Каждый принимает решение сам. И только. Я знал это и не ждал от него ни помощи, ни осуждения.
— Значит, разберёмся, — сказал я.
В её взгляде было что-то, чего я раньше не видел. Не страх. Что-то похожее на усталость человека, который слишком долго держал спину прямой.
— Я не знаю, как начать, — сказала она. — Я даже не знаю, с чего. С того, что я не вернусь? С того, что я остаюсь здесь? С того, что...
Она не договорила. Я взял её за руку — просто взял, как тогда, утром, когда не знал, что сказать.
— Начни с того, что ты не вернёшься, — сказал я. — Остальное — потом.
Она помолчала. Потом кивнула — коротко, словно сама себе.
— Хорошо, — сказала она. — Но не сегодня. Я не могу сегодня.
— Не сегодня, — согласился я.
Она встала, подошла к окну, обняла себя за плечи — не от холода. Я видел её отражение в тёмном стекле: женщина, которая только что приняла решение и всё равно боится.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала она, не оборачиваясь. — Не то, что он скажет. А то, что он ничего не скажет. Просто выслушает — и промолчит. Он всегда так делает, когда не хочет ссориться. И я буду стоять и ждать, пока он что-нибудь произнесёт. А он будет молчать.
— Тогда не жди, — сказал я. — Скажи и уйди.
— Легко тебе.
— Не легко, — сказал я. — Но я с тобой.
Она обернулась — и взглянула так, словно проверяла, правда ли это. Я выдержал взгляд.
Потом она подошла, села мне на колени, обняла за шею и уткнулась лицом в шею. Ничего не говорила. Я гладил её по спине — медленно, от лопаток вниз, — и чувствовал, как она понемногу успокаивается.
— Ладно, — сказала она наконец, глухо, не поднимая головы. — Завтра. Я позвоню завтра.
— Хочешь, я буду рядом?
— Хочу, — сказала она. — Но нет. Это мой разговор, и я должна сделать это сама.
Я не спорил. Она была права.
Ночью мы не занимались любовью. Она легла, прижалась ко мне, положила голову на грудь и слушала, как я дышу. Я думал о том, что завтра она позвонит — и что после этого звонка что-то закончится. Не мы. Что-то другое. То, что и так давно держалось на честном слове.
— Ты спишь? — спросила она.
— Нет.
— Я боюсь, — сказала она. — Но почему-то меньше, чем утром.
— Почему?
— Потому что теперь я знаю, чего боюсь, — сказала она. — Раньше это было... облако. А теперь у него есть имя, и дата, и время. Завтра, в десять.
Она замолчала. Потом добавила, едва слышно:
— Если бы мне год назад сказали, что я буду лежать здесь, с тобой, и бояться только одного звонка...
Она не закончила. Я наклонился и легко коснулся губами её
пробка