Душный июньский воздух вис в аудитории неподвижной саванной, пропитанной запахом формалина и пыли. Ирина стояла перед массивным дубовым столом, сжимая в потных ладонях свой незаполненный зачётный лист. Предмет «патанатомия» красовался в нём единственным зияющим пробелом, пятном на безупречной, почти отличной академической истории девушки. Андрей Георгиевич, заведующий кафедрой, откинулся в кожаном кресле, попивал холодный чай из гранёного стакана и смотрел на неё поверх очков. Его взгляд, тягучий и оценивающий, скользил по её стройной фигурке, обтянутой простеньким ситцевым платьем, задерживался на тонкой шее, на скрещенных от волнения руках.
– Ну что, Ирина Валерьевна, – его голос был густым, бархатистым, как хороший коньяк. – Морфология мертвого тела оказалась сложнее живой анатомии? Ваши контрольные блистательны. А тут... – Он показал пальцем на пустую графу.
Ирина молчала. Горло сжал ком. Она видела, как на его широкой, обвисшей щеке дернулась мышца – подобие улыбки.
– У вас всё получится, – сказал он загадочно и отпил чаю. – Всё в ваших руках. Или, вернее... в ваших силах.
Она вышла из кабинета, ощущая прилив унизительного жара. В коридоре её поджидала Ольга, лаборантка с кафедры, подруга с подготовительных курсов, которая не смогла поступить, но оставшаяся в медицине, благодаря своей настойчивости. Ольга курила, прислонившись к шкафу с муляжами.
– Ну что? – выдохнула она облачко дыма.
– Ничего, – прошептала Ирина. – Сказал, всё в моих силах.
Ольга фыркнула, оглядела пустой коридор и придвинулась ближе, её запах – дешёвые духи и табак – перебил формалин.
– Ира, ты дура. Он ждет конкретики. У всех так. У Кати Широковой, у Лены Ветровой. Они все сдали.
– Как? – Ирина почувствовала, как холодеют кончики пальцев.
Ольга наклонилась к её уху. Шёпот был грубым, откровенным, как шприц.
– Берёшь его хуй в рот и сосёшь. Пока не кончит. Или пока ему не надоест. Гарантированная пятёрка в зачётку. Без вопросов.
Мир вокруг Ирины поплыл. Слова ударили по сознанию, как тупым скальпелем. Это было неприлично, грязно, невозможно. Она – брюнетка с тихим голосом, всегда в скромных платьях, девочка, которая краснела при виде окровавленного препарата на столе. Отличница. Мысль о том, чтобы взять в рот отвисший, покрытый седыми волосами член этого старого, толстого человека... Её вырвало бы прямо здесь, на линолеум.
Но в голове, поверх тошноты, всплыла иная картина: мама, считающая каждую копейку, чтобы оплатить её обучение; её собственная, вымученная годами мечта о белом халате; этот позорный пробел в зачётке, грозящий разрушить её мечты.
Она приняла решение с той же холодной, отчаянной решимостью, с какой бралась за самый сложный экзамен. Как прилежная отличница. Если это задание – она его выполнит. Идеально.
На следующий день она пришла в его кабинет под вечер, когда институт вымирал. Принесла зачётку. Солнце, пробиваясь сквозь пыльные шторы, лежало на столе золотым прямоугольником. Андрей Георгиевич что-то писал, не глядя на неё.
– Я готова, – сказала Ирина, и её собственный голос показался ей чужим.
Он поднял глаза. В них мелькнуло что-то живое, хищное, быстро погасшее под слоем профессионального спокойствия.
– Готова к чему, Ирина Валерьевна?
– Сдать предмет. Использовать... свои силы.
Он медленно отодвинул стул, встал. Его тучная фигура заслонила свет. Он подошел к двери, щёлкнул замком. Звук был негромким, но окончательным.
– Ну что ж, – сказал он, возвращаясь к столу. – Покажите, на что вы способны.
Его руки расстегнули ремень, затем пуговицы на брюках. Ткань тяжело сползла вниз, обнажив бельё – практичные серые семейные трусы. Потом и они опустились. Ирина смотрела в пол, на узоры линолеума, чувствуя, как сердце бьётся в висках, в горле, везде. Она слышала шорох одежды, тяжёлое дыхание.
Я не люблю мальчиков