Пыль за «Нивой» долго висела над переулком. Вязкая июньская жара разливалась по двору, накалялся жестяной умывальник и доски крыльца.
Катя зевнула, потянулась и направилась было в дом, но Алина шагнула ей наперерез.
— Куда собралась? — спросила Алина. — Слышала, что мама наказала? Нам до вечера надо всё прополоть и полить.
Катя смерила сестру брезгливым взглядом и сунула руки в карманы коротких х/бшных шортов.
— Вот сама и поливай. Мне твоя мама не указ.
— Ты у нас особенная, да? — Алина нахмурилась, уперев руку в бок. — Если к вечеру огород не сделаем, папа вернётся и так нам всем всыплет, что неделю сесть не сможем. Думаешь, он шутит?
При этих словах у Кати внутри всё оборвалось, по телу прокатилась горячая, пульсирующая волна. Она-то знала, как дядя Гена умеет всыпать. Несмотря на мгновенно вспыхнувшие уши, Катя вздёрнула подбородок и шагнула вплотную к двоюродной сестре.
— Ты меня своим папочкой не пугай, поняла? — процедила она зло. — Нашла батрачку. Хочешь в навозе ковыряться, ковыряйся, а я себе ногти ломать в вашей дыре не собираюсь.
Максим, стоявший у бочки с пустой лейкой, торопливо шагнул между ними:
— Девчонки, ну хватит вам с утра пораньше. Кать, давай правда втроём навалимся, за час всё сделаем и пойдём отдыхать. Жара же.
— Хочешь перед ней выслуживаться, оставайся и дергай, — отрезала Катя, смерив брата холодным взглядом.
— Иди-иди, белоручка московская! — взбрыкнула Алина. — Только учти, я всё папке расскажу!
Катя даже не обернулась. Показала им через плечо средний палец, взбежала по скрипучим ступенькам на веранду и с таким грохотом захлопнула за собой входную дверь, что в раме зазвенело стекло.
В доме стоял прохладный сумрак. В зале мерно, тяжело тикали настенные ходики. Катя скинула шлёпанцы, прошлась в коридор, но злость не уходила. Она злилась на Алину, но её обещание пожаловаться дяде Гене... Она тайно надеялась, что сестра так и сделает.
Закрытая дверь рядом с залом. Катя оглянулась на пустую прихожую и нажала на ручку.
В спальне Геннадия и Тамары окна были плотно затянуты тяжёлым пожелтевшим тюлем. Посередине стояла широкая кровать, заправленная толстым лоскутным покрывалом, а у изголовья высились две взбитые подушки. На тумбочке с левой стороны лежала начатая пачка дешёвых сигарет, коробок спичек.
Катя бесшумно прошла по полосатому половику и остановилась у массивного двустворчатого шкафа. Потянула за деревянную ручку. Дверца со скрипом открылась. Внутри на плечиках висели платья Тамары, а с краю, отдельно, располагались вещи Геннадия: две рубахи в клетку, зимний полушубок на верхней полке и старый выходной пиджак. На деревянной перекладине сбоку висел его ремень.
Широкий, вырезанный из толстой бычьей кожи, с заломами, с тяжёлой литой пряжкой.
Катя сняла неожиданно тяжелый ремень с перекладины. Вчера в столярке дядя Гена грозился доработать за отца ремнём. У Кати пересохло в горле, а внизу наоборот, стало жарко и влажно.
Она закрыла дверь, расстегнула пуговицу на поясе и одним движением стащила с бёдер шорты вместе с трусиками, отбросив их на пол у кровати. Оставшись в одной короткой майке, она забралась с коленями на хозяйскую постель.
Пружины под ней тихо прогнулись. Катя легла животом поперёк широкого матраса, уткнулась лицом прямо в левую подушку, на которой спал Геннадий, вдохнула его запах. В полумраке комнаты она приподняла голые, округлые ягодицы со вчерашними розовыми отметинами.
Сложив кожаный ремень вдвое, она завела руку за спину, примерилась и с размаху стегнула себя по заднице.
Кожа ремня рассекла воздух и обожгла ягодицы жгучей полосой. Боль оказалась совсем другой, нежели от ладони: узкой, концентрированной. Катя судорожно втянула носом воздух, зарываясь открытым ртом в
Праздничный ужин