Витька, мой лучший друг и спутник по летним шалостям, неожиданно уехал в город. Его родители приехали среди недели, забрали его без лишних слов, и я остался один. Деревня без него опустела — тишина давила, а дни тянулись медленно, как густой мёд. Мне было скучно, и я слонялся по двору деда, не зная, чем себя занять. Дед заметил, что я стал часто бегать к соседке, тёте Клаве. Он не спрашивал прямо, но как-то вечером, сидя на крыльце с кружкой кваса в руках, бросил, глядя на закат:
— Ты зачастил к Клаве, внучек, помагаешь ей ? Хорошая она баба, хозяйственная. Муж её давно бросил, а сынок в четырнадцать лет от болезни помер. С тех пор одна живёт, ни с кем не водится. Жалко её, одинокая душа.
Я промолчал, чувствуя, как жар приливает к щекам. Дед и не подозревал, что творится между мной и тётей Клавой, и это было к лучшему. Я сам не мог разобраться в своих чувствах — стыд, любопытство и что-то ещё, чему я не знал названия, тянули меня к ней.
На следующий день тётя Клава поймала меня у своего забора. Я кидал камешки в пыль, когда она вышла из дома в своём цветастом платке и длинной юбке. Её тяжёлые груди колыхались под кофтой, а натруженные руки она вытирала о фартук.
— Что, милый, скучаешь один? — спросила она с лёгкой хрипотцой в голосе. — Пойдём, поможешь мне во дворе убраться, трава везде повыросла. А после я тебя чаем угощу.
Я кивнул, сердце застучало быстрее. Без Витьки всё было иначе — я чувствовал себя уязвимым, но это только подогревало моё волнение. Мы работали весь день: я косил траву, а она полола грядки. Её широкие бёдра покачивались под юбкой, пот стекал по её загорелой шее, и я то и дело ловил себя на том, что пялюсь на неё. Она замечала мои взгляды, улыбалась уголком рта и продолжала работать, будто ничего не происходило.
К вечеру, когда солнце начало садиться, она позвала меня в дом. Я вошёл, вытирая пот со лба. Внутри пахло свежим хлебом и укропом, на столе уже стояла чашка чая и тарелка с пирогами. Тётя Клава сняла платок, её седые волосы упали на плечи, а кофта была расстёгнута сверху, открывая бледную кожу над грудью.
— Где твой друг? — спросила она, наливая мне чай.
— Его родители в город забрали, — ответил я, чувствуя, как горят щёки.
— Жалко, — хмыкнула она, её глаза блеснули. — Но ты ведь не боишься один ко мне приходить, правда?
Она протянула руку и коснулась моей ладони. Её пальцы были тёплыми и чуть шершавыми. Я покачал головой, слов не нашёл. Она улыбнулась шире и встала. Её движения были плавными, но сильными. Подойдя ко мне сзади, она положила руки мне на плечи и наклонилась так, что её дыхание защекотало мне ухо.
— Ты хороший мальчик, — прошептала она. — Помогаешь мне, не то что другие. Люблю тебя как внука своего бы любила.
Она взяла меня за руку, её ладонь, тёплая и шершавая, сжала мою, и повела в спальню. Комната была уютной, пропитанной запахом старого дерева и лаванды: низкий потолок с потемневшими балками, обои с мелкими розами, выцветшими от времени, потёртые шторы, колышущиеся от сквозняка, пропускали слабый свет заката. Большая кровать с пуховой периной и покрывалом с ромашками занимала угол, а на комоде горела свеча, её пламя дрожало, отбрасывая тени на стены, которые плясали, как призраки. За окном стрекотали сверчки, их песня смешивалась с далёким лаем собак, а
Сосед стал другом для нас