лицо пылало, а она гладила его, шепча что-то ласковое. Я попятился, ветка хрустнула под сапогом, и я замер, боясь, что заметят. Но они не услышали. Я побрёл домой, спотыкаясь в темноте, запах травы и сырости бил в нос, а ноги дрожали, будто после долгой дороги.
Дома я рухнул на кровать, но сон не шёл. В голове крутились картины — Клавины груди, её попа, стоны, и мой внук, мальчишка, который стал мужчиной у меня под носом. Что делать? Ругать его? Отлупить за то, что полез к соседке? Клаву отчитать, что соблазнила пацана? Или радоваться, что малец живёт, а Клава, одинокая, нашла утешение? А как ей завтра в глаза смотреть, когда она к колодцу пойдёт, зная, как она под внуком стонала? И стыд за себя — за то, что смотрел, за то, что тёр свой старый член, как пацан, за то, что хотел её, вспоминая Машу. Мысли жгли, сверчки стрекотали, а ночь тянулась, не давая покоя. Я ворочался, глядя в потолок, и думал — сказать ли им что-то утром или промолчать, будто ничего не видел.
Пиво в компании