Меня зовут Никита. У меня лицо, от которого люди морщатся — не от отвращения, а от непонимания. Слишком мягкий овал, слишком нежные черты. Глаза большие, серые, с влажным блеском, будто я только что проснулся или вот-вот заплачу. Ресницы — густые, темные, неестественно длинные для парня. Когда я устаю, под глазами появляются фиолетовые тени, и тогда я вообще становлюсь похож на больную актрису из какого-нибудь старого фильма. Нос небольшой, с едва заметной горбинкой, которая скорее милая, чем мужественная. Губы — вот это отдельная история. Пухлые, розовые, с четким контуром. Когда я нервничаю, я их кусаю, и тогда они становятся еще ярче, будто накрашенные. Волосы светлые, тонкие, до плеч. Если их не убирать, они обрамляют лицо мягкими волнами, делая его еще более округлым и женственным. Я пробовал короткие стрижки — выглядел как переодетая девочка.А еще у меня ямочки на щеках. Они появляются, когда я улыбаюсь, а я почти не улыбаюсь.Тело мое — это вообще отдельный разговор. Плечи узкие, покатые. Ключицы выпирают, будто пытаются прорвать кожу. Грудь плоская, но соски слишком заметные, слишком розовые на фоне бледной кожи. Живот мягкий, чуть впалый, с едва заметной линией, делящей его пополам. А вот бедра... Бедра у меня широкие, округлые, с плавным переходом в полные, выступающие ягодицы. Джинсы вечно жмут в бедрах, но спадают с талии. Когда я иду, ткань натирает внутреннюю сторону бедер, и к концу дня там появляется раздражение. Ноги не худые — в бедрах плотные, с целлюлитом, который проступает, если сжать кожу пальцами. Икры тонкие, изящные, с хрупкими лодыжками, которые так и просятся, чтобы их украсили браслетом.Руки — единственное, что хоть как-то выдает во мне мужчину. Длинные пальцы, выступающие вены, но даже они кажутся слишком изящными, слишком "не мужскими". Учусь на третьем курсе филфака. Не потому что люблю литературу — просто когда подавал документы, в голове была каша из полуночных мыслей и родительских ожиданий. Теперь три раза в неделю бреду на пары, пряча волосы под капюшон, пока одногруппники перешептываются за моей спиной. Живу в общаге, в комнате с треснувшими обоями. На столе — стопка непрочитанных книг, ноутбук с отклеивающейся клавиатурой и пустая чашка из-под кофе. По утрам, пока сосед Игорь храпит за тонкой перегородкой, я крашусь — легкий тон, прозрачная пудра, чтобы скрыть синяки под глазами. Не то чтобы мне нравилось это делать. Просто без макияжа ко мне чаще цепляются взглядами.
Алина — моя девушка. Мы познакомились на первом курсе, когда она приняла меня за новую одногруппницу. Алина учится на журналистике, пишет статьи для студенческой газеты и постоянно пахнет яблочным шампунем. У нее теплые руки и привычка прикусывать нижнюю губу, когда она читает мои черновики.
— Ты пишешь, как затюканный старик, — говорит она, зачеркивая целые абзацы красной ручкой. — Хватит прятаться.
Но я прячусь. Каждую среду Алина приводит меня в кафе возле универа, где подают жидкий капучино. Она заказывает два круассана, один — мне, хотя знает, что я его не съем. Пока она рассказывает о своих статьях, я разламываю выпечку на крошки и смотрю в окно, где прохожие сливаются в серую массу.
— Ты сегодня опять не слушаешь, — вздыхает Алина.
Я киваю, но она уже достает телефон и листает ленту, оставляя меня наедине с моими мыслями и крошками на тарелке. Алина была красива небрежной, дешевой красотой — той, что не скрывает своего происхождения. Волосы, выгоревшие на солнце до медового оттенка, собранные в неаккуратный пучок, из которого торчали рыжие прядки — следы неудачного домашнего окрашивания. Глаза —
Вита-школьница-3