ишина в квартире была обманчивой, за стеной бушевала буря из приглушённых признаний. Ты стоял в тёмном коридоре, прилипший к прохладной стене, и слушал. Не специально — просто за водой вышел в самый неподходящий момент.
Голос мамы, хриплый от виски и сигарет.
А потом — голос Валерии Викторовны. — «Нет, Тань, он мне совсем не лижет...»
Той самой, что на родительских собраниях смотрела на нас, старшеклассников, строго поверх очков. Только сейчас в её голосе не было ни капли строгости. Одна лишь горечь и что-то ещё, от чего по спине побежали мурашки.
«...По-моему, мои дырочки довольно аппетитно выглядят».
Воздух загустел. Ты не дышал.
«Знаешь, мне хочется сесть на лицо мужику...» — её слова повисли в воздухе, горячие и нелепо звучавшие из уст строгой училки, из-за выпитого. Потом — сдавленный смешок, попытка отшутиться: «Чёрт, извини, это всё алкоголь!»
Но правда уже вырвалась наружу. Правда о строгой Валерии Викторовне, которая в сорок лет мечтала о простом — чтобы кто-то рассмотрел в ней не училку, не замужнюю даму, а просто женщину. Женщину с шикарными бёдрами, тоской во взгляде и тайной мыслью, что её самое сокровенное место достойно нежного, долгого внимания.
Ты сделал шаг к кухне, сердце колотилось где-то в горле. Мама что-то начинала говорить в ответ, но я уже входил в полосу света. Две женщины за столом резко обернулись. На столе — «Jack Daniel’s», две стопки, пепельница. Мама с сигаретой в пальцах. А Валерия Викторовна... Она сидела, откинувшись на стуле, и её рубашка была расстёгнута на одну пуговицу.. лишнюю. Её лицо, обычно такое собранное, было раскрасневшимся, а взгляд — влажным и потерянным. Она увидела меня, и по её щекам разлился такой румянец, что стало ясно — алкоголь тут был ни при чём. Это был стыд. И как мне тогда уже показалось - мгновенный, дикий, непроизвольный интерес, который она попыталась скрыть, потянув подол рубашки.
Мама повернула голову, попытавшись придать лицу суровое выражение, но алкоголь смягчал его.
— О, а вот и наш затворник! — выдохнула она, выпуская струйку дыма. — Вылез, значит, из своей норы. Воду взять? Холодильник же там, давай, не задерживайся.
Валерия Викторовна вздрогнула, словно её поймали на чём-то крамольном. Она резко выпрямилась, смущённо потянула подол рубашки, пытаясь прикрыть джинсы в области шикарной, округлой выпуклости, которая так выделялась на стуле. Её щёки залились густым румянцем, гораздо более ярким, чем от алкоголя. Она потупила взгляд, уставившись в свою стопку, и её пальцы нервно забарабанили по стеклу. Было видно, как учащённо дышит её грудь. Она пыталась собрать на лице привычную маску строгой и неприступной дамы, но смущение и выпивка делали её уязвимой и по-детски растерянной. Вся её поза кричала о желании провалиться сквозь землю.
— Таня, ну что ты... — прошептала она, не поднимая глаз, её голос, обычно такой уверенный и мелодичный, сейчас дрожал и срывался. — Привет, Серёж... — она случайно ляпнула твоё домашнее имя и смутилась ещё сильнее, замявшись.
Мама фыркнула, допивая свою стопку.
— Да чего уж там, всё равно всё слышал, наверное. Ладно, сынок, бери свою воду и иди. Взрослые разговаривают.
Плотность воздуха на кухне повысилась не только от дыма, но и от невысказанного напряжения. Валерия Викторовна, казалось, готова была сгореть на месте от стыда, но в то же время украдкой, быстрым взглядом скользнула по тебе, оценивая.
— Да ничего такого я не слышал, кроме того что ваш муж отказывается удовлетворять вас орально, Валерия Викторовна. Это нормально для мужчин его закалки, для них это "зашквар", не “по-мужски” вроде как, понимате? - ты старался говорить так, будто это совершенно
Возращение домой