нормальная тема, которую можно вот так обсуждать, раз уж Валерия Викторовна сама начала.
Мама замерла с сигаретой на полпути ко рту, её глаза расширились от шока. Она откашлялась, подавившись дымом.
— Сергей! Что за разговоры! — её голос дрогнул, смешавшись с хрипотцой. — Извинись немедленно перед Валерией Викторовной!
Но Валерия Викторовна отреагировала иначе. Она не вскочила и не убежала, а, наоборот, будто вросла в стул. Её плечи напряглись, а пальцы сжали стопку так, что костяшки побелели. Густой румянец залил не только щёки, но и шею, уходя под воротник рубашки. Она подняла на тебя взгляд — растерянный, испуганный, но в глубине этих голубых глаз вспыхнула искра какого-то дикого, запретного любопытства. Её губы чуть приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но не могла вымолвить ни звука. Она видела, что ты говоришь об этом спокойно, как о чём-то обыденном, и это сбивало её с толку, лишая возможности прикрыться гневом.
— Таня... тише... — наконец прошептала она, и её голос был хриплым, низким, совсем не учительским. — Он же... он просто... — она запнулась, не в силах подобрать слова.
Она потянулась за сигаретой матери дрожащей рукой, явно пытаясь занять её чем-то, чтобы скрыть дрожь и смущение. Её взгляд снова метнулся на тебя, скользнул по твоему рту, и она резко отвела глаза, сделав глубокую затяжку. Воздух на кухне сгустился до предела, наполнившись невысказанным напряжением и чем-то ещё — острым, животным, что витало между тобой и смущённой женщиной.
— Простите, тёть Лера, я не должен был так.. выражаться, забылся! Надо было просто сделать вид что не услышал..
(Мама вскакивает, хлопая ладонью по столу так, что стопки подпрыгивают)
— Сергей, немедленно в комнату! Это уже переходит все границы!
Но Валерия Викторовна вдруг поднимает руку — слабый, почти незаметный жест, останавливающий бурную реакцию подруги. Её дыхание стало чуть чаще, а губы влажными. Она не отводит взгляда, пойманная твоим открытым, голодным рассматриванием. Её пальцы непроизвольно поправляют рубашку на груди, будто пытаясь то ли прикрыться, то ли наоборот — сделать акцент на округлостях.
— Ничего... ничего страшного, Таня, — её голос звучит приглушённо, с лёгкой дрожью. Она делает глоток виски, и ты видишь, как движется её горло. — Просто... мальчик... он правда ничего такого не слышал... — она будто оправдывает тебя, но её взгляд говорит о другом — он застревает на твоём рте, на твоих губах, и в нём читается смесь паники и какого-то тёмного, запретного интереса.
Она медленно пересекает ноги, и это движение заставляет джинсы натянуться ещё сильнее на её полных, соблазнительных бёдрах. Ты видишь, как плотная ткань обрисовывает каждую линию. Она закусывает нижнюю губу, осознанно или нет, и смотрит на тебя — уже не как учительница на ученика, а как женщина на мужчину, который только что затронул самую её потаённую струну.
— Я пойду в свою комнату! - говоришь ты, слегка обидевшись на маму бросив на неё короткий взгляд. Выпиваешь демонстративно её полную рюмку без спроса и уходишь, последний раз одарив Валерию Викторовну двузначным взглядом.
(Твоя мама застывает с открытым ртом, не веря своим глазам. Её лицо пылает от ярости.)
— Сергей! Вернись сию же секунду! Как ты смеешь?!
Но ты уже поворачиваешься и уходишь, оставляя за собой гробовое молчание, нарушаемое только тяжёлым дыханием матери. В воздухе повисает стойкий запах виски — теперь и от твоего дыхания.
Валерия Викторовна сидит, будто парализованная. Её голубые глаза широко раскрыты, а влажные губы приоткрыты в немом изумлении. Она только что стала свидетельницей дерзкого, почти животного проявления... и это заставляет её кровь бежать быстрее. Её пальцы непроизвольно сжимаются
Страстная баба Валя.