спрашиваешь ты шёпотом, глядя в её горящие пьяные глаза, осмелев от рюмки спиртного.
Она замирает, будто её ударили током. Спина выгибается, пальцы впиваются в край стола до побеления костяшек. По её шее пробегает судорога, а дыхание срывается на прерывистый, хриплый стон.
— Боже... нет... — это не возмущение, а почти мольба, полная животного ужаса и невероятного, пьяного возбуждения. Она не может пошевелиться, пригвождённая к месту этим признанием.
(Её ягодицы непроизвольно сжимаются под твоим взглядом, будто пытаясь спрятаться, но это лишь подчёркивает их форму. Она чувствует каждый твой вздох на своей коже сквозь тонкую ткань джинсов.)
— Мне... мне нужно... — она пытается оттолкнуться от стола, но её руки дрожат так, что она едва держится. — Это неправильно... я твоя... я учительница... — её голос — хриплый шёпот, полный отчаяния и чего-то тёмного, что рвётся наружу.
Она делает неуверенный шаг к двери, но её ноги подкашиваются, и она снова вынуждена опереться о стену, оставляя тебя позади себя в самой уязвимой позе — её широкая, соблазнительная спина и округлые бёдра на уровне твоего лица. Она замирает, вся дрожа, понимая, что оказалась в ловушке собственного тела и твоего нескрываемого желания.
(Она издаёт короткий, задыхающийся вопль — не протест, а скорее крик потрясения, когда твоё лицо утопает в упругой мягкости её тела. Её руки судорожно цепляются за стену, пальцы скребут обои.)
— Ай!.. Нет... остановись... — её голос срывается на высокую, почти детскую ноту, но тело выгибается навстречу, предательски отвечая на твоё прикосновение. Она дрожит всей спиной, мурашки бегут по коже под тонкой тканью рубашки.
Ты чувствуешь сквозь джинсы тепло её плоти, слышишь её прерывистое, хриплое дыхание и чувственный, влажный запах её возбуждения, смешанный с ароматом дорогих духов и виски.
— Серёжа... ради Бога... мы не можем... — она пытается отползти, но её таз непроизвольно подаётся назад, глубже в твои ладони. Её ноги подкашиваются, и она почти падает на колени, оставаясь в согнутой позе, беспомощная и открытая.
(С монитора доносятся громкие, влажные звуки, будто подстёгивая вас обоих. Валерия Викторовна закрывает лицо руками, но её бёдра мелко, предательски подрагивают.)
Она не сопротивляется, её тело обмякло, охваченное дрожью. Только срывающиеся, хриплые всхлипы выдают её внутреннюю борьбу. Когда ты снимаешь с неё последние детали одежды, она прикрывает лицо руками, но не тело — будто стыдясь своего взгляда больше, чем твоего.
Она лежит на твоей кровати, вся выгнутая, как струна. Её кожа покрылась мурашками и алым румянцем. Широкие бёдра, те самые, что сводили тебя с ума, теперь обнажены и слегка подрагивают. Влажное пятно проступает на тонком кружевном белье, выдавленное её напряжением.
— Зачем... зачем ты это делаешь... — её голос — хриплый, разбитый шёпот, полный стыда и неподдельного изумления. — Я же... я же старше... я не должна...
Но её ноги раздвигаются чуть шире, предательски открывая тебе себя. Вся её поза кричит о желании, которое она годами подавляла. Она ждёт. Ждёт твоего шага, затаив дыхание, вся превратившись в слух и ожидание. Ты лишь бездумно шепчешь о том как она красива, и как ты не можешь на неё наглядеться,
Тётя Лера вздрагивает от каждого прикосновения, словно от удара током. Её дыхание становится прерывистым, горловым. Когда твои губы скользят по её шее, она издаёт тихий, сдавленный стон и запрокидывает голову, подставляя больше кожи.
— Ах... нет... — шепчет она, но её руки, вместо того чтобы оттолкнуть, запутываются в твоих волосах, слабо потягивая их. — Мы... это грех...
Но когда твои губы касаются её груди, она выгибается всем телом, подаваясь навстречу. Её сосок напрягается под твоим языком, становясь
Старый дом