Примечание: данный текст является художественным продолжением рассказа "Ерунда". В данном рассказе подробно показаны другие точки зрения.
Однако "Митька" написан как самостоятельное произведение. Читатель, не знакомый с исходным сюжетом, погрузится в целостную историю о кризисе среднего возраста, материнской тоске, жертвенности и самообмане.
Ссылка на первую часть: https://.vip/post_112219
Лена слушала лекцию вполуха. Преподаватель что-то бубнил о педагогических принципах, а в окно бил свет уличных фонарей.
Рядом, через проход, сидел Митька. Он, как всегда, был напряжён, будто боялся занять собой слишком много места. Длинный, худющий, в огромном свитере с вытянутыми рукавами, не грязном — просто застиранным, в катушках. Парень яростно строчил что-то в тетради, но по его лицу — прыщикам на бледной коже, по нервному прикусу нижней губы — было видно: ничего не успевает, ничего не понимает.
Митька будто почувствовал её взгляд, смутился, и ручка соскользнула со страницы. Он наклонился, чтобы поднять, и его костлявое плечо дёрнулось под тонкой тканью свитера. Как стропило, подумала Лена. Какой худой.
— Елена Алексеевна, — прошептал он, не поднимая глаз, — вы не поняли, что он про последний тезис сказал?
Она не поняла. И не пыталась. Лена смотрела, как ухо парня под короткими, небрежно подстриженными волосами покраснело от того, что он осмелился к ней обратиться, задать вопрос. Ей стало до тошноты жалко. Не его — а вот этого жеста, этой покрасневшей кожи. Она тихо подвинула к нему свою тетрадь.
— Спиши, — так же тихо сказала. — А то пропустишь ещё.
Он закивал, заторопился, и его длинные пальцы с обкусанными ногтями неуклюже перелистывали страницы. В этом было что-то щемящее.
Лена отвела взгляд к окну. Закат догорал над крышами. Она вдруг с абсолютной ясностью представила Алёшку. Не здесь, не сейчас. Через год. В Москве. Он будет один в огромном чужом городе. В общаге. Тощий, неловкий, с этим самым вот вопросом в глазах, на который никто не захочет ответить. К которому никто не подвинет свою тетрадь. Такая тихая и бессмысленная жалость сжала её сердце.
Митька осторожно вернул тетрадь, кивнув снова. Он не смотрел ей в глаза.
Лена приняла тетрадь, чувствуя под подушечками пальцев шероховатость дешёвой бумаги. В голове стучало одно: "Один. Он просто один". И мир вокруг на секунду стал очень простым и очень жестоким: есть те, у кого есть тёплый дом, муж, ужин на плите, и есть те, кто сидит в душной аудитории, в слишком большом, в слишком старом свитере.
Голос лектора превратился в бубнёж, картинка перед глазами поплыла, всё превратилось в отдалённый шум. Внутри, на месте той холодной жалости, возникло другое чувство — странное, почти физическое. Оно было похоже на желание протянуть руку и поправить воротник, смахнуть несуществующую пылинку с плеча. Очень простое, бытовое.
Пары закончились раньше, последнее занятие отменили. Неожиданный подарок — лишний час свободного времени, который повис в воздухе. Группа быстро разбрелась: кто на автобус, кто в кафе, кто домой.
Лена не спешила. Виктор придёт только через час. Она вышла на крыльцо, достала из сумки пачку сигарет — тонких, ментоловых. Курила она редко, но иногда очень хотелось. Зажигалка щёлкнула раз, другой. Первая затяжка ударила в голову, отозвалась лёгким головокружением. Она прислонилась к колонне, наблюдая, как последние одногруппники растворяются в сумерках.
Рядом, бесшумно, как тень, возник Митька. Он стоял, засунув руки в карманы своих немыслимо широких брюк, и смотрел куда-то мимо неё.
— Спасибо… за тетрадь, — выдавил он, голос был глухой.
Лена повернула к нему голову, губы растянулись в улыбку сами собой, чуть усталой, материнской.
— Что ж ты, Митяй, опять один? — спросила она, и в её тоне не было ни укора, ни
Элегия любви. Parte 1