рукой, казалось, простой жест, но сколько в нём было отчаянья. — Кому я такой нужен?
— Что значит "такой"? — Лена наклонила голову, её тон был не непонимающим. Как будто он сказал, что небо зелёное.
— Да посмотрите на меня, Елена Алексеевна, — голос его сорвался, стал тихим. В нём не было злобы, только боль, которая уже затихла, будто он смирился. — Худой как щепка. Одежда… — он дёрнул плечом в свитере, — с секонд-хенда. Лицо… — он провел рукой щеке, богато украшенной юношескими прыщами. — Я страшный. И… нищий. На одно кино если раз в полгода денег наскребу — уже праздник. Какие тут девушки? Они на меня смотрят как на мебель.
Парень выпалил это всё, не глядя на неё, и сразу же замолчал, словно испугавшись собственной откровенности. Сказал — и снова стал тем самым "пустым местом".
Лена слушала, и её не покидало чувство невыносимой жалости, но теперь к нему добавилась острая, почти физическая ясность. Он не просто жаловался. Он констатировал, он выносил приговор самому себе. И самое ужасное — в его словах не было надежды.
Она посмотрела на руки парня, сжимающие стакан. Он не был красив. Но в этой его уродливой, подростковой нескладности было что-то… хрупкое. Как у птенца, выпавшего из гнезда.
— Глупости, — сказала она твёрже, чем хотела, голос прозвучал в тишине зала резко. — Не в деньгах дело. И не в… прыщах. Они пройдут.
Но парень только горько усмехнулся, качнув головой. Её слова были пустым звуком против железобетона его реальности.
— И вообще… я девственник, — выпалил парень, и уши запылали. Он сжался в комок, будто ожидая насмешки. — Это… смешно, да? В моём-то возрасте. И даже… — голос его сорвался, дал петуха, — даже заплатить не могу. Если бы были деньги… может, и не так страшно было бы. Хоть с кем-то. А так…
Он замолчал, подавленный грузом своих комплексов, своей боли. Лена слушала, и её сердце сжималось от острой, почти материнской боли. Он говорил не о похоти. Митя говорил о праве на любовь, которого был лишён.
— Скорее всего, меня и из института турнут, — продолжал он, глядя в тёмное окно на своё отражение. — И в армию уйду девственником. А там… кто его знает… случается всякое.
Лена не выдержала. Её рука сама потянулась через стол, пальцы коснулись костлявой, сведённой в кулак кисти. Она встала, обошла стол и, не говоря ни слова, просто обняла его за плечи. Он сидел, окаменев, а затем его тело обмякло, сдалось. Он подался вперёд, прижался лбом к тёплому трикотажу, и его плечи задрожали.
— Ты… вы… такая добрая, — прошептал он.
Они простояли так несколько минут. Лена гладила его по жёстким, непослушным волосам, чувствуя, как бьётся сердце — часто-часто, как у пойманной маленькой птички. В этом жесте не было ничего, кроме чистой, безграничной жалости и желания укрыть от всего мира, защитить.
Митя поднял голову. Его глаза, полные слёз и немой благодарности, на секунду встретились с её, он неловко потянулся вверх. Губы парня, сухие и горячие, коснулись её. Это был не поцелуй, а скорее прикосновение, жаркое, неумелое, отчаянное. В нём не было страсти, только громадная, непереносимая потребность в подтверждении: я есть, я живой, я могу.
Лена не отстранилась сразу. Она позволила этому мигу длиться — этому детскому, несуразному поцелую. Потом мягко положила ладони ему на грудь и чуть отстранила. Парень отпрянул, ужаснувшись содеянному, лицо его исказилось паникой.
— Простите… я… я не хотел… я не знаю, как…
— Тихо, Митя, — сказала она спокойно, голос был ровным, хотя
На дороге...