Путь стал однообразным кошмаром. Монотонный стук, который отбивали колеса, вечный шелест дождя по брезенту — этот шум вымывал мысли. Он больше не думал, он существовал в промежутках между.
Лица расплывались, имена, Рен даже не старался их запоминать. Оставались только детали: шрам на скуле, татуировка, запах табака. Простой порядок действий: взгляд в пол, руки упираются в пол, отключиться. Штаны спускали уже за него. Тело научилось, тело привыкло. Острая, режущая боль первых дней превратилась в тупое давление, а затем в ощущение наполненности, легкий дискомфорт. Даже самый грубый напор теперь встречался лишь вялым сопротивлением мышц.
Ценность приобрели не люди, а паузы между ними. Момент, когда дверца кузова захлопывалась, оставляя его в гулкой, пропитанной сыростью темноте. Тогда он мог просто лежать, глядя в одну точку, и быть ничьим, быть пустым.
Только один человек ломал этот отлаженный порядок. Захар. Его руки не просто хватали и мяли — они знали. Знакомые мозолистые ладони находили на его теле точки, отзывавшиеся не болью, а постыдным, предательским удовольствием. Старый действовал молча, методично, выжимая из него стон, а затем судорожную разрядку. Это было страшнее любого насилия. Кончить в руку того, кто превратил тебя в вещь, и тут же, сквозь спазмы, принять в себя его горячее семя. Боль можно было ненавидеть. А как ненавидеть собственное тело, которое вопреки всему получает удовольствие?
Неделя. Еще неделя — и он будет в Цитадели. Эта мысль грела его, помогала смириться с действительностью. Остановка у старых развилин какого-то огромного здания стала спасением, стала освобождением от одинаково серых дней.
Остановка была долгой. Утренней. Лагерь жил своей шумной, дымной жизнью, и эта жизнь понемногу втягивала в себя и Рена. Кошмар отодвинулся до наступления темноты. Он ел горячее, слушал обрывки разговоров у костра, даже односложно отвечал.
Очень скоро посиделки у костра закончились, и люди разбрелись кто куда, унося с собой шум и тяжёлый, сытый покой. Тишина, наступившая после, была некомфортной.
— Мне кажется, слышал шум воды по дороге? — спросил Рен у Захара, глядя куда-то мимо его плеча. Смотреть в глаза было все еще тяжело.
— Да, — кивнул Старый. — Речушка в паре километров через лес. А тебе чего? Купаться собрался? Бочек мало?
Захар заложил два больших пальца за ремень. Его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул по лицу парня. Молчание. Минут. Две.
— Ладно, — наконец бросил Старый на выдохе, и в этом слове была не просто уступка, а взвешивание рисков. — Смотри, Рен. Туда и обратно. Места тихие, но сам понимаешь… — в его голосе прозвучало то самое странное, смешанное чувство, наверное, забота. Забота владельца о своей собственности. — Послать бы кого с тобой…
— Нет! — голос Рена сорвался резко, почти панически. — Не надо. Тогда я лучше не пойду.
Река оказалась тёплой. Рен зашёл по колено, потом по пояс и просто стоял, закрыв глаза. Шум воды заглушал всё. На секунду он смог вспомнить не боль, не стыд, а просто ощущение: вот так же он стоял в реке у своего селения, а на берегу сидел отец и что-то мастерил. Это было не… Удовольствие было таким простым и таким острым, что перехватило дыхание.
На обратном пути его перехватил Лех. Молодой мужчина с тихим голосом и внимательными глазами. Кажется, он был медиком, как Карга.
— Купался? — спросил он.
— Да, — тихо ответил Рен, ожидая подвоха, которого не последовало.
Неловкость первых фраз растаяла незаметно. Лех не лез с вопросами. Он говорил сам. О жене, о доме, о сыне.
Знакомство со своим же Дядей