Я уткнулся в экран телефона, как в окно в чужую жизнь, где я был не мужем, а просто зрителем. Молчаливым и покорным. Я сидел на кровати, а мои штанишки стыдливо оттопыривались. Из ванной доносился шум воды.
Видео началось. Резкая смена ракурса. Теперь я видел всё так, словно стоял рядом. Я видел её спину, изящно изогнутую, но в то же время подрагивающую от напряжения. Я видел руки Ахмеда, тёмные и властные, сжимающие её голову, словно это его собственность. Каждый его толчок был актом утверждения, ударом по моему самолюбию. Я видел, как её плоть впивается в него... Затем кадр дёрнулся, сменился ракурс.А потом он грубо поднял ее, наклонил её и начал её долбить. От каждого движения раздавался отчётливый, мокрый звук, свидетельствующий о её полной, беспрекословной доступности. И слышал её стон, который уже не был обращён ко мне. Он принадлежал им.
Затем снова поменялся ракурс в кадре появился Асхат, точнее не он сам, а его руки и член. Её губы, которые я целовал сотни раз, теперь растягивались вокруг другого, чужого члена. Я видел, как она втягивала щёки и работала языком, стараясь угодить. Каждый сдавленный хрип, когда он упирался ей в глотку, был уколом. Она никогда так не давалась мне — с этой животной, почти звериной отдачей. Но это же самое осознание заставляло кровь приливать к паху, а дыхание — сбиваться.
И вот наступил момент финала, который перепахал ментально меня целиком.
Сначала Асхат. Он резко оторвал её голову от своего члена, и я увидел, как его рука нервно дёрнулась у основания. «Глотай, шалава. Все хорошие девочки глотают». Его голос прозвучал как приговор. И она — моя Настя — послушно кивнула, широко открыв рот. Камера зафиксировала, как её горло конвульсивно сработало, один раз, другой. Ни капли не пролилось. Это был акт не просто подчинения, а поглощения. Она приняла и сделала частью себя то, что принадлежало ему. Это было самым страшным и самым возбуждающим оскорблением.
Потом Ахмед. Он, не выпуская её из рук, стал биться в ней как в агонии, его тело стало одним сплошным напряжённым мускулом. А потом — он вогнал в неё себя на последнюю, невозможную глубину и замер. Тишина на секунду. И тут её крик — нечеловеческий, рвущийся из самых потрохов. Это был не крик боли. Это был стон покоренной самки. Крик тела, которое безоговорочно принимает в себя чужое семя, как высшую истину. Я видел, как его пальцы впились ей в бёдра, будто ставя печать. «Моё». И она, кончая вместе с ним, всем своим видом кричала в ответ: «Да, твоё!».
И тогда она развалилась. Не упала, а именно развалилась — как тряпичная кукла, у которой перерезали все нитки. Рухнула на пол, бессильно раскинув руки и ноги. Её взгляд был пустым и мутным, рот приоткрыт. Из неё, из самой глубины, медленно, словно нехотя, выползала на свет белая, перламутровая капля из распаханного влагалища. Потом ещё одна. Это было физическое свидетельство. Неопровержимое, вязкое, теплое доказательство его победы. И моего поражения. И её... её абсолютной, животной правоты.
Дверь ванной открылась, и в комнату ворвалось густое облако тёплого пара, пахнущего гелем для душа и чистотой. Я откинул телефон. Настя вышла, закутанная в пушистое белое полотенце, которое едва прикрывало изгибы её тела. Её тёмные волосы были мокрыми, капли стекали по шее и ключицам, исчезая в складках ткани. Она посмотрела на меня, и на её губах появилась та самая улыбка — хитрая, понимающая, немного насмешливая.
— Ну что, мой маленький извращенец, — сказала она обманчиво мягким
разухабистая дорога часть 2