Прошел месяц с той ночи. Я уже почти поверила, что могу жить двойной жизнью: днём — обычная Настя, жена, которая готовит ужин, целует мужа в щёку, улыбается его шуткам и спрашивает, как прошёл день, с ним спокойно и хорошо — тихая гавань.
А ночью… Это бурный поток... Ночью я лежу рядом с ним, слушаю его ровное дыхание и вспоминаю, как меня ебали трое кавказцев — грубо, безжалостно, до дрожи в ногах.
А с мужем интимные отношения изменились.
Раньше я давала ему почти каждый вечер — нежно, привычно, как положено в нормальной семье. Теперь… теперь я стала значительно реже подпускать его к себе по-настоящему. Если и позволяю, то только после того, как он хорошенько поработает языком.
— Раздвинь мне ноги, милый, — говорю я тихо, когда он уже лежит рядом, возбуждённый, с надеждой в глазах.
Он послушно сползает вниз. Я закидываю одну ногу ему на плечо, другой прижимаю его голову к себе. Он лижет — долго, старательно, как будто это единственное, что ему теперь дозволено.
Иногда я переворачиваюсь на живот и говорю:
— А теперь лижи сзади. Глубже.
Он делает анилингус — робко сначала, потом всё смелее, потому что знает: если хорошо постарается, я, может быть, разрешу ему войти. Но чаще всего я просто кончаю от его языка, тихо постанывая в подушку, а потом отталкиваю его голову:
— Хватит. Я устала.
Он лежит рядом, член стоит колом, но я уже поворачиваюсь спиной и засыпаю. Иногда слышу, как он тихо дрочит в ванной, думая, что я сплю. И мне это нравится. Нравится власть. Нравится знать, что теперь я — не просто его жена. Я — шлюха Ахмеда. А муж — мой послушный куколд.
Ахмед стабильно время от времени напоминал о себе.
Вечером в пятницу пришло сообщение: «Завтра в 18:00. Тот же номер. Приходи одна. Без трусиков. У меня сюрприз.»
Я показала мужу. Он прочитал, кивнул и просто сказал:
— Иди. Я буду ждать.
На следующий день я стояла перед дверью номера, сердце колотилось так, что казалось, его слышно в коридоре. Дверь открыл Ахмед. Один. В чёрной рубашке, рукава засучены, на лице привычная уверенная ухмылка.
Затем я увидела Асхата.
Он сидел в кресле у окна, отодвинутом в угол, и смотрел на меня через видоискатель своей камеры. Красная лампочка светилась в полумраке. Он не сказал ни слова, только медленно провёл объективом от моих дрожащих ног до похотливого лица. В комнате было темно, только одна лампа у кровати и слабый свет от кольцевой лампы Асхата, прикреплённой к камере. На столе — бутылка коньяка, но никто не собирался пить.
Ахмед закрыл дверь, повернул ключ. Щелчок замка прозвучал как приговор — и Асхат начал запись.
— Заходи, моя русская сучка.
Он подошёл ко мне вплотную, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза.
— Ты теперь понимаешь, кто ты, Настенька?
Я молчала. Горло сжалось.
— Говори.
— Я… я шлюха, — прошептала я.
— Чья шлюха?
— Твоя… ваша…
Он усмехнулся, отпустил подбородок и пошёл к кровати. Там, на подушке, лежала коробка. Чёрная, бархатная. Он взял её, открыл. Внутри — ошейник.
Широкий, из толстой чёрной кожи. С металлической пряжкой и кольцом спереди. На кольце болтался маленький серебряный медальон с гравировкой. Я прищурилась — арабская вязь и ниже, мелкими буквами: «Собственность Ахмеда».
— Подойди, — сказал он тихо, но тон был такой, что ноги сами пошли вперёд.
Я встала перед ним на колени — сама, без команды. Ахмед улыбнулся одобрительно. Между ног повлажнело.
— Хорошая девочка.
Он взял ошейник, обхватил мою шею. Кожа была холодной, жёсткой. Пряжка щёлкнула. Тяжело. Окончательно.
— Теперь ты не просто шлюха. Ты моя собачка. Моя русская сука
Веселый вечерок