Серый, промозглый день. Дождь стучал по крыше старого автобуса мелкой дробью, будто хотел забраться внутрь и промочить их до костей. Лев сидел у окна, пальцы сами собой теребили в кармане маленький складной нож — глупый, детский, но он все еще цеплялся за него, как за последнюю ниточку контроля. Сердце колотилось глухо и часто; он чувствовал, как ладонь становится влажной.
Рядом — мама. Анна Сергеевна. Спина прямая, подбородок чуть приподнят, будто она до сих пор в белом халате среди колб и пробирок. Только теперь халат сменился дешевой курткой с чужого плеча, а под глазами — темные тени, которые не скрывала даже пудра. Она не смотрела на него. Смотрела вперед, в мутное стекло, будто там было спасение.
Лев украдкой скосил взгляд на ее руки: пальцы крепко сцеплены на коленях, костяшки побелели. Он знал этот жест — так она держалась, когда отец в последний раз орал перед тем, как хлопнуть дверью навсегда. Только теперь рядом был он. И молчал.
Объявление она нашла сама. Закрытая группа в мессенджере, куда до сих пор добавляли бывших сотрудников «Вектора». «Пара родственников первой линии. Высокая компенсация. Полная конфиденциальность». Сумма стояла такая, что у Льва перехватило дыхание, когда она показала ему скрин. Пять лет ее нынешней нищеты — за два дня. Он попытался возразить, но она перебила тихо, почти шепотом:
— Лева... это наш шанс. Последний.
Он не нашел, что ответить. Только кивнул, чувствуя, как внутри все стягивается тугим, болезненным узлом.
***
Автобус свернул с трассы. Забор. Колючая проволока. Здание — серый параллелепипед, будто вырезанный из советского кошмара и брошенный здесь гнить. Дождь стекал по мутным стеклам, и Льву вдруг показалось, что это не вода, а что-то живое, липкое, что уже знает их имена.
Их встретил Марк. Слишком гладкий. Слишком улыбчивый. Зубы белые, как лабораторные крысы под лампой. Голос — бархатный, но под бархатом — сталь.
— Добро пожаловать в «Эйдос», — сказал он, и Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от сквозняка. От того, как Марк посмотрел на маму: медленно, оценивающе, будто уже раздевал ее взглядом.
Коридоры были стерильно белые, пахло озоном и чем-то сладковато-химическим, от этого в горле першило. Льву казалось, что стены слишком близко, что воздух густой, как сироп. Он шел чуть позади матери и не мог отвести глаз от ее затылка — тонкая полоска кожи над воротником, где выбивались мелкие седые волоски. Почему-то именно сейчас он заметил, что она стала старше. И что он все еще боится ее потерять.
Кабинет был обманчиво уютным: мягкий свет, кожаные кресла, на столе — две папки и два стакана воды. Марк сел напротив, сложил пальцы домиком.
— Сыворотка усиливает эмпатическую связь и тактильную чувствительность, — начал он, и голос его звучал почти ласково. — Вы будете чувствовать друг друга... глубже. Гораздо глубже, чем обычно. Это безопасно. Обратимо. Вы просто проведете вместе два дня. Будете разговаривать. Касаться. Выполнять простые задания. Все под контролем.
Лев почувствовал, как щеки начинают гореть. Слово «касаться» повисло в воздухе, тяжелое и липкое. Он бросил взгляд на мать — она сидела неподвижно, но Лев заметил, как дрогнула ее нижняя губа. Едва заметно. Только он знал этот тик: так она кусала губу, когда была на грани.
— А если... — начал он, голос сел, пришлось откашляться. — Если нам станет... страшно или неловко?
Марк улыбнулся шире.
— Страх, неловкость — это нормально. Это и есть часть процесса. Но вы перестанете стесняться. Препарат снимет барьеры. Вы будете открыты. Полностью.
Анна Сергеевна уже подписывала. Ручка двигалась быстро, уверенно, но Лев видел, как дрожит ее
Я не ангел, прости