Неделя, последовавшая за той роковой ночью у озера, стала для Алексея временем глухой, изматывающей обороны от своих фантазий. Он выстроил вокруг себя частокол из запретов и ритуалов, пытаясь оградить свой хрупкий внутренний мир от вторжения неправильных мыслей и желаний.
Парнишка старался избегать Максима. Не явно, не вызывающе, а так, чтобы это выглядело естественно: отказывался от совместных походов в спортзал под предлогом занятий с Катей, на переменах старался держаться ближе к другим одноклассникам, перестал первым писать сообщения. Леха утопал в отношениях с Катей, проводя с ней каждую свободную минуту, как будто ее присутствие было единственным лекарством от его болезни.
И оно помогало.
Почти.
Когда Лешка держал девушку за руку, когда целовал ее губы, когда чувствовал под своими ладонями тепло ее кожи, школьник почти мог убедить себя, что он — обычный парень с обычными желаниями.
Почти.
Но стоило ему на секунду отвлечься, стоило его взгляду случайно встретиться с Максом, как защитная стена давала трещину. Алексей ловил себя на том, что ищет глазами своего друга в толпе, и тут же, с чувством вины, отводил взгляд. Эта постоянная внутренняя борьба изматывала его сильнее любой физической нагрузки.
Что было еще хуже — Леша начал замечать странности в поведении самого Максима. Раньше тот был воплощением беззаботной открытости, но теперь в его манерах появилась какая-то настороженность, задумчивость. И главное — он тоже стал по-другому смотреть на Алексея.
Раньше взгляд парня был простым, дружеским. Теперь же в нем появилась какая-то новая, незнакомая глубина. Он мог задержаться на лице Алексея на секунду дольше обычного, и в его голубых глазах мелькало что-то неуловимое — вопрос, недоумение, интерес. Иногда, когда они разговаривали в компании, Леха чувствовал на себе этот взгляд, оборачивался и видел, что Макс смотрит прямо на него, но тут же отводит глаза, делая вид, что рассматривает что-то на стене или за окном.
Однажды на уроке литературы Алексей поймал себя на том, что просто смотрит на Максима, сидящего двумя рядами впереди. Он смотрел на то, как тот постукивает ручкой по столу, на изгиб его шеи, на то, как свет от окна играет в светлых волосах друга. И вдруг Макс, будто почувствовав этот взгляд, обернулся.
Их глаза встретились.
Не на секунду, не на мгновение — а на долгих, растянувшихся на вечность несколько секунд. Максим не улыбнулся, не кивнул, не сделал никакого дружеского жеста. Он просто смотрел.
Серьезно, внимательно, пронзительно.
И в его взгляде было что-то такое, что заставило сердце Алексея бешено заколотиться, а по спине пробежать ледяной пот. Казалось, Макс видит его насквозь. Видит все его потаенные мысли, все его постыдные фантазии.
Лешка не выдержал первым и опустил глаза, уставившись в учебник и чувствуя, как пылают его щеки. Когда он снова рискнул поднять взгляд, Макс уже сидел ровно, слушая учительницу, и только его уши были ярко-красными.
Этот молчаливый диалог взглядов продолжался несколько дней, сводя Алексея с ума. Он не знал, что это значит: Макс что-то подозревает? чувствует его странное влечение и испытывает отвращение? или...
Или во взгляде друга было что-то еще?
Что-то, что заставляло надеяться на невозможное и пугало еще сильнее.
В среду вечером раздался звонок на домашний телефон. Телефон зазвонил на кухне, и Алексей, сидевший в своей комнате, услышал, как мать сняла трубку.
— Лешенька! Тебя! — позвала она сына.
Он нехотя пошел на кухню, думая, что это Катя, пару звонков которой он сбросил из-за нежелания разговаривать, но голос в трубке был другим — низким, немного взволнованным.
— Привет, это Макс.
У Алексея похолодели пальцы, сжимавшие трубку.
— Привет, — выдавил он.
— Слушай, у меня вопрос, — Максим говорил чуть быстрее обычного. —
Своя история. Часть 2