Апрель в Саратове пахнет мокрой землей и тревогой. На набережной Космонавтов, где бетонные плиты помнят еще поступь советских демонстраций, ветер с Волги был по-особенному резок. Он не задувал в лицо, он его оглаживал, словно примеряясь, можно ли еще доверять этому городу и этим людям, стоящим у парапета.
Алексей, сорокапятилетний инженер с лицом, на котором усталость от чертежей смешалась с упрямством волжского рыбака, смотрел не на реку. Он смотрел на жену. Лена стояла чуть поодаль, поправляя сбившийся от ветра капюшон легкого плаща. Ей было сорок два, но в этом косом, предзакатном свете, пробивающемся сквозь рваную пелену облаков над Энгельсом, она казалась ему той же девчонкой, что двадцать лет назад уронила перчатку в троллейбус N2а на проспекте Кирова.
— Холодно сегодня, — сказала Лена, не оборачиваясь. — Зря мы пошли, Лёш. Все кости ломит от этой волжской сырости.
— Подышим, Лен. Полезно для... для всего полезно, — ответил он, чувствуя, как внутри, под ложечкой, закручивается не холодный узел ветра, а что-то горячее, почти стыдное, но сладкое.
Мысль пришла не вдруг. Она зрела, как нарыв под кожей. Сначала это были просто картинки, возникающие на грани сна и бодрствования в их квартире в Заводском районе, где за окном гудели теплотрассы, а в комнате тикали часы с кукушкой — приданое Лениной бабушки. Картинки, в которых Лена... улыбалась. Нет, не ему. Он пытался отогнать их, как отгоняют назойливую муху в душный июльский полдень. Греховно? Глупость. В сорок пять лет перестаешь бояться слов «грех» и начинаешь бояться слова «зачем».
Ему было важно другое. Чувство собственности? Возможно. Но гораздо острее было чувство восхищения, которое он хотел бы сверить с чужим зрением. За двадцать лет брака острота зрения притупляется. Ты видишь жену в халате, с мокрыми волосами после душа, в утренней спешке с кружкой растворимого кофе. Ты перестаешь видеть Женщину, потому что она стала твоим воздухом. Алексею казалось, что он разучился дышать глубоко. Ему хотелось, чтобы кто-то со стороны глотнул этого воздуха и сказал: «Господи, какая же она красивая. Как ты мог к этому привыкнуть?»
Алексей повернулся и посмотрел на мост. Старый, автомобильный, соединяющий Саратов и Энгельс, похожий на тяжелую дугу натруженной спины. И новый, ажурный, сверкающий вантами далеко справа. Два моста. Два берега одной его души. На одном берегу — их устоявшаяся, надежная, как старая плотина, жизнь. На другом — эта непонятная, щекочущая нервы бездна желания показать и увидеть.
Его коллега, Игорь. Вчера они задержались в конструкторском бюро. Игорь — не хлыщ, не пикапер из дешевого романа. Мужик чуть за сорок, недавно развелся, спокойный, с мягким чувством юмора и редкой сейчас чертой — он умел слушать. Он слушал Лену пару раз на корпоративах так, как Алексей слушать разучился. Не перебивая, не спеша вставить свое «а я», а просто внимательно, чуть склонив голову набок. И Лена тогда расцвела. Уголки губ дрогнули по-особому, в глазах появился тот блеск, который Алексей помнил с их первого похода в театр оперы и балета на «Лебединое озеро».
Вчера, глядя в монитор, Алексей вдруг осознал: он хочет это видеть снова. Но уже не случайно, а осознанно. Хочет поставить этот спектакль и сидеть в первом ряду. Не для того, чтобы потом закатить скандал или унизить. Боже упаси. Он любил Лену до спазма в горле. Именно поэтому он хотел, чтобы кто-то еще, умный и тактичный, оценил сокровище, которое у него есть.
— О чем задумался? — Лена подошла сзади и положила холодную ладонь ему на шею, под воротник куртки.
Признание жены в... измене?!