даже одна органистка, игравшая на переносном органе. Одно время Эрминия начала задумываться о постройке собственного большого трехклавиатурного органа, но для монастыря это было слишком дорого, а кардинал Гаэтано Балуффи денег так и не дал. Оставалось надеяться только на меценатов или тайных покровителей, вроде того же престарелого епископа Джованни ла Мичелла, заручиться поддержкой которого еще только предстояло, да и то удачном лечении.
— А как делают кастратов? – слегка покраснев, спросила Кларисса у Агнис.
— Пока матушка слушает хор, – ответила целительница. – Я попытаюсь тебе объяснить.
Огн достала из своего мешка большой блокнот и принялась рисовать в нем свинцовым карандашом. Рисовала и объясняла.
— Когда мальчик созревает, становясь вначале юношей, а затем мужчиной, он сначала просто растет, а затем его член вырастает в несколько раз, яички начинают производить семя, а, главное, у него меняется голос, становится ниже и грубее. Для того, чтобы тембр голоса не изменился, но обрел мужскую силу, у мальчика удаляют яички, или вместе с мошонкой, или пустую мошонку потом зашивают.
— Это, наверное, так больно! – со слезами на глазах спросила Кларисса. – И зачем?
— Сразу два вопроса, – усмехнулась Агнис. – Сначала первый. Для того, чтобы во время операции пациенту не было больно, ему можно дать настойку опия. Но некоторым это не помогает, и они умирают от болевого шока, у других развивается воспаление, и они тоже умирают. Так что певцов-кастратов очень мало. А тут собрался целый хор. Удивительно! Теперь второй вопрос, зачем. В церковных хорах петь женщинам запрещено, а партии для высоких голосов существуют. Вот кастраты их и заменяют. Но согласись, мерзко быть мужчиной, и не мочь того, чтодругие, нормальные мужчины делают без особого напряжения.
— Я бы запретила эту самую кастрацию, – тихо сказала Кларисса и надолго замолчала.
Наконец хор перестал петь, и возок двинулся дальше.
Одну только бывшую портовую шлюху сестру Феодору ничего не волновало, ибо она съела два больших пирожка из еще праздничных запасов, выпила вина и теперь мирно почивала под стук колес. Но молчаливая идиллия долго продолжаться не могла, потому что город кончился. На бедной окраине среди брошенных садов стояла монастырская гостиница, а возле нее – очень нескромный экипаж, на козлах, которого, сгорбившись, сидел кучер в богатой одежде: треуголке, золотой ливрее и красных штанах с белыми чулками - и дремал. «Ай!», – сказала аббатесса. – «Кажется, мы сделали глупость, оставив Жозефину и Терезу в монашеском одеянии. Надо было их тоже переодеть!». Она высунулась из возка и позвала сестер-охранниц в экипаж. Они скрылись за черными дверцами, а монахини и послушница, наоборот, вышли на свет божий.
— Любезнейший! – крикнула аббатесса, выйдя из возка. – Вы кого привезли?
— Знатного сеньора, – ответил кучер. – А больше говорить мне не велено!
— А сеньора не Джованни зовут?
— Джованни, Джованни! – кивнул кучер и заливисто свистнул.
Из дверей показался рослый слуга и призывно махнул рукой.
Вот как, подумала Эрминия, гостиница нашего монастыря, а гости ведут себя как хозяева! Ну, что же, надо войти, а там посмотрим!
— Сестры, будите Феодору, нас зовут! – крикнула она монахиням.
И они вошли в гостиницу.
Первый этаж большого двухэтажного дома был оформлен с бело-серых, а некоторые комнаты – в темных, почти черных тонах. Везде висели распятия и картины из жизни святых. Зато второй этаж выглядел гораздо веселее, там преобладали красные тона и картины из светской жизни, часто довольно скабрезного содержания. У одной из таких комнат стояла пара дюжих ливрейных слуг. В этой комнате и разместился «синьор Джованни», епископ Флорентийский и Миланский.
Как начать трахать маму