другое. Среди густых волос, обрамлявших пустую кожаную оболочку, она увидела конский волос, перехватывающий мошонку чуть ниже члена, посмотрела на слишком выпуклый, как у худощавой женщины, лобок и все поняла. Хитрец спрятал яички под лобком в брюшной полости и перевязал мошонку, чтобы они не выпали обратно, подобно бойцам древнегреческой борьбы «Панкратион», где допускались любые, даже самые грубые удары. Агнис посмотрела в голубые глаза Доменико, и он виновато усмехнулся.
Целительница встала и громко сказала:
— Да, он – кастрат. Шов ясно виден. Можно ехать в монастырь.
Прощаясь с добрыми бенедиктинками, епископ Джованни ла Мичелла высказал еще одно пожелание:
— Как бы я хотел поменять черную рясу епископа на красную сутану кардинала!
И обещал орган для монастыря Сент-Клэр.
В черном возке стало немного теснее. Колеса грохотали по булыжникам по-прежнему, а брат Доменико ехал между молоденькой послушницей Клариссой и престарелой сестрой Феодорой, и беззастенчиво щупал и ту, и другую. А что? Он же кастрат!
Репетиция
— Как наш Доменико? – поинтересовалась аббатиса у Клариссы, когда та явились расчесывать и переодевать на ночь Эрминию. – Устроился?
— Сестра келейница поместила его в лучшую келью, а келарша сама принесла ему сыр, хлеб и воду, – ответила Кларисса, беря со столика расческу из слоновой кости. - Но сестры-монахини живо интересуются, почему в женском монастыре живет, хоть и неполноценный, но мужчина. Ведь это нарушение устава...
— А кто же у нас самая любопытная?
— Сестра Евлампия.
— Закончишь меня готовить ко сну, приведи ее. Хорошо?
— Хорошо, матушка!
— А теперь расчеши меня, и постарайся не дергать.
Расчесывать такие густые и волнистые волосы, как у Эрминии, было непросто, и Кларисса все-таки два раза дернула расческой за узелки, спрятавшиеся в глубине черного душистого водопада. Первый раз аббатиса стерпела, а на второй все-таки поморщилась.
— Ты о чем думаешь, Кларисса? О Доменико?
— Да, о нем, – простодушно ответила Кларисса. – Он такой красивый, и поет, словно ангел во плоти.
Кларисса не удержалась и поцеловала сидящую Эрминию в пробор на темени. Потом еще и еще.
— Ладно, ладно, Кларисса, хватит! Подай мне рубашку.
Но сначала послушница помогла Эрминии освободиться от дневной одежды, расстегнув рясу на спине у ворота, а простую рубаху – на высокой груди. Затем одежда смиренно легла на стул, и Кларисса взяла в руки ночную рубашку из тонкого батиста, но снова не смогла удержаться от наивных ласк. Она принялась целовать не только пышные волосы Эрминии, но и глаза, щеки и губы. И стоило аббатисе расслабиться, как послушница, спустившись еще ниже втянула в рот ее темные соски, которые немедленно напряглись.
— Хватит, Кларисса, ступай уже за сестрой Евлампией! – строго сказала Эрминия. – А рубашку давай сюда!
Когда послушница вернулась, аббатиса сидела на постели, одетая в тонкую рубашку, и в ночном чепце. Сестра Евлампия, ранее изводившая себя добровольными постами и иными воздержаниями, в последнее время изрядно округлилась и повеселела. Что-то тут не так, решила Эрминия, и чисто женское любопытство взяло над нею верх. Она знала, что Евлампия часто исповедуется отцу Ромеро и решила прояснить этот вопрос до конца.
— Скажи мне, сестра. – обратилась она к высокой Евлампии. – О чем вы разговариваете с отцом Ромеро, нашим исповедником?
— Это тайна исповеди, я могу не рассказывать содержание наших бесед.
— Хорошо, слова мне не нужны. Садись на стул, ты не в инквизиции.
Евлампия вздрогнула и торопливо присела на услужливо подставленный Клариссой стул, а аббатиса, наоборот, встала и нависла над Евлампией, прозванной за свой высокий рост и сутулость Пизанской башней.
— Не хочешь рассказать о себе, расскажи об отце Ромеро. Кое-что я о нем знаю, но прошу
День рождения