Слыша неразборчивый шёпот, в их сторону поглядывали и... проходили мимо, понимая, что «это дело молодое, само собой разумеющееся...»
Именно так высказалась, слабо что видящая в такой темноте, парочка старушек, которым (автор уверен), было что припомнить из прошлых ночей своей юности.
Те, кто деловые, проходили, не пялясь по сторонам. У них были свои, срочные проблемы. А те, что шли под ручку, придерживаясь принципа: «Мы - сами по себе, и вы тоже. Мы вас не трогаем, и вы нас не цепляйте...»
Правда, одна такая парочка, не рассмотрев в темноте, что место уже занято, повернула было к желаемой скамье, но вовремя отреагировав на светлое пятно Ксюшиного платья, произнесла юношеским фальцетом:
— Пардон, месьё! – и продефилировала мимо.
— Видишь, мы тут сейчас нафиг никому не нужны, - шепнул Большаков Ксюше, напуганной таким количеством случайных свидетелей.
Его пальцы опять занялись происками с пуговичками, которые дрожащая пташка успела стремительно застегнуть.
— Да не бойся ты так. Никто ничего не увидит, - нашёптывал, «Ленинградский Казанова», протискивая наконец руку за отворот платья.
То, что под ним оказалось, раздосадовало:
— Сними, - велел он требовательным голосом.
Помешкав, Ксения Александровна подняла согнутые в лотке руки, поискала нужные крючочки и через рукава летнего платья извлекла необдуманно надетый бюстгальтер.
Борис небрежно кинул эту, ненужную при свиданиях вещицу на лавку сбоку от себя, и занялся желанными «дыньками» любовницы. Гладил, мял, тискал. Покручивал торчащие сосочки.
— Не так сильно, - еле слышно произнесла Ксения Александровна.
Она закусила нижнюю губу, чтобы сдержать готовый вырваться наружу стон вожделения.
«Что я творю? – корила она себя, насторожённо оглядываясь по сторонам и покусывая губки. – Ведь нас могут увидеть на фоне дальних освещений... Или при свете автомобильных фар... Надо это прекратить... Но он так настойчив, так горяч... О милый мальчик! Разрешу немного поласкать грудь и на этом - всё! Всё, всё, всё... Ах, какой проказник...
По этим отрывистым метаниям мыслей взрослой, замужней женщины, мы с читателями понимаем, что Большаков распалялся всё сильнее.
Придавив податливое тело к спинке скамьи, он припал лицом к уже доступной груди. Гулял страстными поцелуями, изголодавшимся ртом по женскому телу с упругими полушариям, жадно втягивал ареолы сосков, покусывал возбуждённые столбики титек зубами, пощипывал пальцами.
В общем, вёл себя как допущенный к учительнице старшеклассник. Но при этом показной горячкой, холодным умом обдумывал слова, способные направлять половой инстинкт совращаемой жены Клима Ивановича к готовности принять «малыша» туда, где тот ещё не был. Для этого в кармане спортивных штанов Большакова находился заблаговременно припрятанный тюбик медицинского вазелина.
О! Эти планы были грандиозны! А лобзания женских грудей были лишь достойной прелюдией к заключительному чпоку учительницы физкультуры в очко.
Совершив вступительную партию предстоящего «концерта», солдат приступил к организации игры на «флейте». Отыскал не прижатую его телом левую руку девушки и положил доверчивую ладонью на «вершину» трико, где она уже несколько раз побывала. Мол – не оставайся здесь, и «малыш» тебе явится в голом виде...
— Милая. Сегодня у нас будет контрольная, самая важная закачка малафьёй твоей матки, - шептал Большаков. – Это будет гарантия твоей будущей беременности... Я не спрашиваю на это твоего разрешения. Всё уже обговорено заранее... Осталось только завершить начатое... Начни, как всегда, с минета... Рядом со случайными прохожими... Это заведёт меня по-настоящему. Приступай.
Позабыв о принятом минуту назад «окончательном» решении оставить сегодняшние отношения на стадии «невинных» поцелуев, Ксения Александровна потянула резинку трико и трусов в сторону, склонилась над пахучей головкой, зашептала, обдавая залупу горячим дыханием:
— Так и просишься наружу, шалун ты этакий... Большой, крепкий... неугомонный... Тебе мало, что
Веселое день рождения